— На даче тебе найдется место, — успокоил сову я. — Заберу!

— Меня?.. — сонно спросила Тася и потянулась. — Который час?

— Пять утра, Волков приехал... Спи, солнце.

— Нет-нет, я провожу, потом к детям пойду! — она потерла глаза ладонями, попыталась пригладить волосы...

— Сову в Минск забери, ладно?

— Сову? А! Ладно... Странная птица, никогда мне не нравилась, — в тасином голосе слышалось удивление.

Я продолжил забег по комнате: нашел рубашку, куртку, закинул рюкзак на плечо и спустя минуту был готов к выходу. Тася набросила на плечи какой-то старый ватник, просунула ноги в мои рабочие сапоги и мы вместе вышли на улицу, заперев за собой дверь.

Автомобильные фары светили нестерпимо ярко, так что приходилось прикрывать глаза ладонью. Таисия быстро чмокнула меня в щеку, махнула рукой и упорхнула во двор к Пантелевне. Я воззрился на машину Волкова: впервые видел черный четыреста двенадцатый "Москвич" в этом времени!

— Залезай на переднее сиденье, да! — помахал рукой мне Василий Николаевич. — Не такси!

На заднем у него было полно всего: какие-то коробки, папки с бумагами...

— Мои бойцы всю ночь над вашими эскизами корпели, — сказал директор ПДО, дернув головой в их сторону. — Можешь посмотреть. Я хочу Петру Мироновичу показать, он у нас большой эстет... Должен одобрить.

Я потянулся за папочкой, и в полутьме принялся разглядывать ее содержимое. Ну да, не технарь я, ни разу! Но оценить проделанную работу — мог! Из карандашных набросков сделать настоящие чертежи, с размерами, циферками, материалами, из которых можно всё это создать — за ночь? Убиться об стол!

— У вас там что, киборги сидят? — поцокал языком я. — Это как они успели?

— Какие киборги? — удивился Волков. — Чего обзываешься? Молодые парни и девчата, сразу после института ко мне пришли. Талантливые! Впятером вот это всё и наваяли. Похоже получилось?

— На что? — я с утра тупил безбожно.

— На эскизы твоей ненаглядной, туебень! Проснуться уже пора, едем двадцать минут...

— А вы чего злой такой, Василий Николаевич? Вон и дети вас испугались вчера, в другой комнате прятались. А это не такие дети, чтоб взрослых бояться!

Волков замолчал и некоторое время мы ехали в тишине. Я наблюдал, как над полями занимается рассвет, разгоняя промозглый осенний утренний туман. Мелькнул указатель "Калинковичский район", вдоль дороги появились роскошные сосновые и березовые леса.

— Ты где ее вообще нашел? — спросил Василий Николаевич. — Ну, Таисию свою. Она же не наша, не Дубровицкая, верно?

Я откинулся на сидении:

— В бане. Хотите — верьте, хотите — нет, пришел с работы, собрался в баньку, открываю дверь — стоит!

— Ого! — только и сказал Волков. — Расписались уже?

— Заявление подали, — я улыбнулся.

— Моя тоже — заявление подала, — внезапно выдал он. — На развод. Говорит — сердце у меня дубовое, и человек я — бездушный.

Я бы тоже сказал "ого", но воспитание не позволило. Никогда не спрашивал у Волкова о его семейном положении, а тут — вот такое выясняется! Воспитание у меня было хорошее, а вот мозг с утра подводил, и язык мой брякнул:

— Очень даже душный!

— А? Идиёт... — беззлобно, но как-то грустно усмехнулся Волков. — Я вообще-то люблю ее. Семнадцать лет уже, без перерыва на обед и выходных. Представляешь, как на гражданку пришел — встретил ее в парке, она книжку читала, эту, как ее.