|
Двадцать километров от Раубич до центра Минска, где в квадрате из улиц Маркса, Энгельса, Кирова и Красноармейской располагалось здание ЦК КПБ, в теории можно было преодолеть минут за пятнадцать-восемнадцать, но — светофоры, но — другие водители, но... Измерять дорогу с точки зрения птичьего полета, напрямик — дело гиблое. Однако — успел. Без пяти одиннадцать я уже взбегал по ступеням крыльца, любуясь на знаменитые безрамные окна. Витринное стекло, однако! Изюминка здания! Они еще и коммунистов переживут, эти окна...
— А вы к кому? — остановил меня строгий милиционер на входе. — К Валентину Васильевичу. — К Сазонкину? Так вы что — журналист? — нахмурился страж порядка. — А что — не похож? — Не похож. — А на кого похож? Он осмотрел весь мой внешний вид — от ботов а-ля кроссинговые и штанов с карманами до безразмерной рубашки навыпуск и всклокоченных волос: — Честно? На афериста. Документики давайте, журналист... И сумку откройте. В этот момент появился Сазонкин: — Это ко мне, Палыч! Пропускай. — Да-а-а? Какой-то он подозрительный, Васильич. Точно — всё нормально? — Это Герман Белозор. Читал про маньяка в "На страже Октября", м? Лицо милиционера резко изменилось, и он с удивлением проговорил: — Так вот ты какой, северный олень! Я выдернул у него из рук паспорт и сказал: — Сами вы — олень, — и зашагал к беззвучно смеющемуся Сазонкину.
* * * Кажется, эта комнатка не была настоящим кабинетом Первого секретаря Центрального Комитета Коммунистической Партии Беларуси. Скорее сия клетушка напоминала кладовку: стеллажи с пыльными книгами и папками, прокуренный воздух, обшарпанный письменный стол, несколько стульев с протертыми сиденьями... Машеров сидел на краешке стола, в руках он мял сигарету. Вроде же бросил курить батька Петр? Или это байка? Словно в ответ на мои слова, он щелчком пальцев отправил так и не прикуренную сигарету в полёт. Бумажный цилиндрик с отложенной смертью внутри ударился о стену и срикошетил прямо в мусорное ведро. Однако, могёт! — Герман! — Машеров сделал пару шагов навстречу и протянул руку для рукопожатия. — Я уже весь издергался, если честно... Петру Мироновичу было шестьдесят два года, но о старости, и тем более дряхлости и близко говорить не приходилось. Он не пил, уже — не курил, вел активный образ жизни, много бывал на свежем воздухе и вообще — выглядел отлично для своего возраста. Крепкий, импозантный мужчина. Волей-неволей на ум приходили образы "кремлевских старцев", и батьке Петру они проигрывали по всем статьям. — Сам на нервах, Петр Миронович, — честно признался я, ответив на приветствие. — Не каждый день с людьми вашего уровня встречаюсь... Точнее — только с вами и встречался. — А я — не каждый день встречаюсь с провидцами. Я вообще в провидцев и прочие подобные вещи не очень-то верил, до встречи с вами. Хотя на войне всякого навидался, да. Волей-неволей задумаешься... Ну, присядем? Сазонкин сдвинул к столу табуретки, включил металлический электрочайник в розетку. Я оглядывался: паутина, облупленный потолок, лампочка без абажура... — Зато — можно говорить без опаски, — улыбнулся Машеров. Улыбка у него была приятная, но способность батьки Петра читать мысли напрягала. Чтобы как-то начать разговор, я достал из сумки папку и положил ее на стол. — Вот, Петр Миронович. Это вам. — Это то, о чем я думаю? — Именно. Записал всё как можно более четко и понятно, в хронологическом порядке, со всеми подробностями, которые мне известны. Насколько я могу судить — вероятность всего, что связано с человеческим фактором — процентов восемьдесят — восемьдесят пять. |
