По рации сообщили — БМП заняли позиции с той стороны аула, наши тоже замерли, направив хищные хоботы орудий на глинобитные хибары кишлака. Я видел, как Казимир Стефанович вылез из машины, подбежал к грузовику с царандоевцами и принялся ругаться, указывая на селение. Явно хотел, чтобы первыми зашли они.

В общем-то, он был прав, местные скорее найдут общий язык. Но капитан указывал на БМП, на их пушки и пулеметы, и ругался по чем свет стоит. Трусил? Или у него были какие-то личные причины?

Герилович махнул рукой отчаянно, а потом взял — и пошел к аулу. Один. В полный рост. Это что еще за психическая атака? Такого я пропустить не мог ! Это ведь... Это... Я пытался вспомнить, где видел нечто подобное, когда неведомая сила, а точнее — две силы под названием Слабоумие и Отвага — смели меня с брони и поставили рядом с Казимиром Стефановичем. Теперь мы шли вдвоем, плечом к плечу. Точно как фильме "Чапаев", во время марша каппелевцев на позиции красноармейцев. И мы явно были в роли беляков.

— Красиво идём! — сказал я.

— Иди нахрен! — сказал Герилович, сунул в зубы папиросу, щелкнул зажигалкой, и стал похож на того офицера еще больше. — Интеллигенция, бл*ть.

Мы пылили по дороге к кишлаку, и я боялся, что из какого-нибудь темного зева окна в нас пальнут — и всё кончится. Ну да, на мне был бронежилет... А каски — не было. Палестинка болталась на шее и развевалась под порывами ветра, в ногах было тяжко от адреналина, по спине бежал дурной, испуганный пот.

Не выстрелили. Навстречу нам вышел старый худой дед в белой чалме, с тонкой и длинной, как у Хоттабыча, бородой. Герилович уважительно склонил голову, я повторил его жест. Они заговорили, кажется — на дари, я не особенно разбирался в афганских наречиях. Старик указывал то на кишлак, то — на горы, прикладывал руку к сердцу, явно о чем-то сильно просил, но в целом — держался с достоинством.

— Курва... — сказал наконец Казимир Стефанович. — Говорит, те, кого мы ищем — скупщики сырца, они ушли в горы. Эти гады, говорит, не местные, приходят с той стороны границы. Из Пакистана. Свалили сразу, как увидели дым над плантацией. Старик готов сам показать тропу, по которой ушли караванщики. Просит не стрелять по кишлаку из пушек.

— А что — были прецеденты? — спросил я, удивляясь собственной тупости.

Герилович как-то досадливо дёрнул головой и ничего не ответил.

— Колонна по тем козьим тропкам не пройдет. Значит, сделаем так... — он снова заговорил со стариком, тот сначала явно отнекивался, а потом погрустнел и согласился.

И пошел с понурым видом в кишлак.

— Царандоевцы обыщут тут каждый дом, наши постоят снаружи, за периметром, покараулят — мало ли что. А мы с пацанами пойдем по следу пакистанцев.

— Я с вами, — сказал я.

А кой хрен мне было еще делать? Смотреть, как афганские полицаи вламываются в дома к местным? Или откисать на броне вместе с незнакомыми солдатами?

— Ты дебил? — спросил меня Герилович. А потом кивнул своим собственным мыслям: — Ты дебил!

Пацанов было пятеро. Все они меня знали по той истории с эвакуацией на вертолетах, потому, хотя и переглянулись эдак снисходительно, но возмущаться не стали. Тем более — я согласился выполнять роль ишака. Нагрузили меня сверх всякой меры. Воспользовавшись тем, что из оружия у меня были только хайбер и фотоаппарат, навьючили на спину кучу БК и провизии, хотели прицепить еще и рацию, но шустрый белесый радист по фамилии Мельниченко пошел в отказ, имея в виду, что такая орясина, как я, сложную технику наверняка угробит. А я и не спорил.

— Слушаться не то, что с первого раза, с первого звука! Понял меня? — шипел Герилович, пытаясь сдержать ярость.