* * *

Глава 18, в которой с проблемами капитально разберутся

После выстрела Ермакова совершенно нечеловеческий вопль огласил чуждые славянскому глазу горы. Спустя несколько секунд непонятных звуков и суеты ему принялись вторить уже вполне людские голоса, полные страдания и злости.

— Ты куда стрелял, туебень? — Герилович рычал чуть ли не инфразвуком. — Я тебе что сказал, пачвара? Куда стрелять сказал?

М-да, можно вывезти человека из Беларуси, но Беларусь из человека полезет сразу же, как только он потеряет над собой контроль.

— В ногу... Толстому... — снайпер Ермаков, кажется, не понимал сути претензии.

— А ты что? — ярился Герилович.

— А я выстрелил! И попал! — их перепалка происходила в положении лежа, но менее острой от этого не стала.

— Куда попал? Куда ты попал, Ермаков?

— В ногу! Толстому! — насупился снайпер.

— Кой хрен ты стрелял в ишака, осёл?

— Так вы ж сказали — в самого толстого, тащ полковник! — Ермаков откровенно недоумевал.

— И что? — если бы взглядом можно было убивать, меткого стрелка просто размазало бы по камням в тонкий блин.

— А он такой, упитанный! — продолжал гнуть свою линию снайпер, несмотря на громы и молнии из зеленых глаз начальства.

— Упитанный, бл*ть? О, курва! Да-а-а-ай эСВеДе!

Герилович выхватил винтовку у Ермакова из рук, приложился, выдохнул... ГДАХ!

— Вот так вот... — несколько более спокойно сказал он. — Справедливости ради, твой ишак сбросил одного гада в ущелье, а второму — сломал ногу, так что сношать тебя, Ермаков, мы погодим. Может, даже медаль получишь или значок, как отличник боевой и политической. Но толстого в ботинках я всё-таки подстрелил. Он там явно важная шишка! Абы кто такие ботиночки носить не будет... А теперь — перебежками, впе-е-еред! Мельниченко, Белозор — замыкающие. Присмотри за ним, Олежа, ладно? И вызывай Кандаурова, мы быстро.

Кандаурова? Вот оно как? Разведчики метнулись вперед, прикрывая друг друга и перебегая от укрытия к укрытию пригнувшись. Конечно, скупщики опия-сырца поняли, что на них ведется охота, и пытались дать отпор — но несчастная раненая скотина наделала дел, и подстреленный толстяк в ботинках требовал внимания... Мельниченко по рации вызывал вертолеты, я, как кукушка из часов, выглядывал из-за камней, пытаясь понять, что происходит, и не погибнуть от шальной пули.

Вот у кого-то из пакистанцев не выдержали нервы — мужчина в длинном бурнусе вскочил на уцелевшего ишака, рванул с места в карьер и всё лупил его по крупу, заставляя набирать разгон и нестись вниз по узкой тропке...

— Да-да-да-да! — автоматная очередь коротко пролаяла, и бедная скотинка вместе с незадачливым всадником кубарем покатились вниз.

Разведчики одним рывком преодолели последние полсотни метров, раздались их короткие выкрики, потом Герилович встал в полный рост и крикнул:

— Давай, дуй сюда, журналист. Фиксируй!

Я принялся щелкать фотоаппаратом, предварительно протерев объектив от пыли и стараясь не наступить на людей, всякий хлам и взрывоопасные предметы.

Двое пакистанцев были живы. Что характерно — выжили только пострадавшие в самом начале скоротечного боя: толстый тип в американских ботинках и мрачный дядька со сросшимися на переносице бровями, которому обезумевший от ермаковского выстрела ишак травмировал ногу. Я фотографировал убитых наркоторговцев, их оружие и снаряжение, развороченные выстрелами тюки с опиумом-сырцом, который был спрессован в бруски и завернут в фольгу. Блестящая алюминиевая упаковка довольно дико смотрелась в странной милитаристско-варварской обстановке.

Несчастный осел — не такой и упитанный, кстати, теперь лежал на боку и тяжело дышал, страдая от кровоточащей раны в  спине.