– Спрашивай уже, – бормочу я Парню из Канзаса.

– Насчет этих червоточин… – Он мнется, поглядывая по сторонам. – Там что, черви?

Ответом ему служит полная тишина. Даже Уилл Ларсен повернулся и вытаращился на него.

– Теоретические черви? – поправляется Патрик. Вид у него совершенно растерянный. – Я правильно сказал?

Наконец Шейн решает над ним сжалиться.

– Все нормально. Зато ты очень красивый, – и с этими словами принимается строчить сообщения дальше.

Тут-то до Патрика и доходит, что его оскорбили.

– Эй, да пошли вы! – бурчит он.

– Нет там никаких червей, – на удивление мягко объясняет Беккетт. – В сущности, червоточины – это искривления в пространстве, соединяющие две удаленные точки…

Я тут же отключаюсь. Хватит с меня того, что приходится терпеть все это дома. Я не позволю Беккетту Данну разрушить еще и мою жизнь в кампусе.

Где-то через час нас отпускают, и я отправляюсь через плац к старинному, покрытому плющом зданию, где днем у меня проходят занятия. Прошла всего пара недель, но этого хватило, чтобы понять, что в академическом плане Брайар намного жестче Иствуда. Я специализируюсь в деловом администрировании, а второстепенная специальность – история, и по обеим дисциплинам уже накапливается гора дел. На следующей неделе мне сдавать две письменных работы, еще две – неделю спустя. Сурово тут у них. Может, во всей Лиге плюща так.

Как раз в тот момент, когда я выхожу с последней на сегодня лекции, на экране телефона появляется имя Джиджи. Пульс у меня ускоряется.

Жизель: Знаю, что спрашиваю в последний момент, но ты не хочешь позаниматься сегодня вечером в Мансене?

Не знаю, есть ли тут намек. Полагаю, на самом деле она спрашивает о тренировках. Тем не менее член мой твердеет, а ягодицы сжимаются – можно подумать, она прислала мне фотографию своей киски с подписью «приди и трахни ее».

Ответ я печатаю уже на парковке.

Я: Я в деле.

Жизель: В 9.15?

Я: Увидимся на месте.

* * *

Сама вселенная хочет, чтобы мы трахнулись.

В очередной раз это подтверждается, когда мы с Джиджи, приехав на каток, обнаруживаем, что женские раздевалки закрыты. Листок, прилепленный на дверь, гласит, что там прорвало трубы. Впрочем, даже не дочитав до конца, я чувствую слабый запах канализации.

Джиджи пожимает плечами и направляется к мужским раздевалкам, поигрывая ключами. С тех пор как она приехала, я не могу отвести от нее глаз. Черные брюки для йоги облегают красивые ноги и подчеркивают попу. Ту самую попу, которую я сжимал всего несколько дней назад. До сих пор помню это сладостное ощущение, как славно она легла мне в ладонь. Руки у меня так и чешутся снова к ней прикоснуться.

– Как прошла неделя? – невозмутимо спрашивает она.

Я стараюсь не подавать виду, что удивлен. Значит, будем притворяться, что все как обычно. Ладно. Надо просто игнорировать, с каким остервенением она сосала мой язык в последнюю нашу встречу. Круто.

– Хорошо. А твоя?

– Была занята, – признается она. – Я каждый год будто забываю, как тяжело совмещать учебную нагрузку и хоккей.

– Какая у тебя специальность?

– Спортивное администрирование. Правда, пока не знаю точно, что буду с ней делать.

В раздевалке она скидывает куртку и бросает ее на скамью. На мгновение мне кажется, что она так и продолжит раздеваться (и мое либидо только за!), но потом она поднимает с пола сумку с формой и направляется в душевую.

– Переоденусь там! – кричит она через плечо.

Как и в прошлые разы, мы получаем целый каток в свое распоряжение, и тишина кажется жутковатой. Без звуков шайбы, ударяющейся о бортик и оргстекло, непохоже даже, что мы на хоккейной арене.