Впрочем, сосредоточиться на хоккее сегодня практически невозможно, а уж я думал, со мной такого никогда не случится. Я всегда сосредоточен на хоккее. Это у меня в крови.

Вот только сегодня кровь у меня кипит по другой причине.

Джиджи тоже кажется рассеянной и пропускает несколько передач, которые обычно может даже во сне провести.

Заниматься спортом – любым спортом, когда ты рассеян, – ужасная затея, но ее масштаб понимаешь только в тот момент, когда кому-то становится больно.

Мы в очередной раз деремся за шайбу, и вдруг у Джиджи вырывается крик боли, от которого я напрягаюсь как струна и замираю на месте.

– Ты в порядке? – тут же спрашиваю я.

Она стягивает перчатку, поворачивает запястье и морщится. Меня переполняет беспокойство. Вот же черт. Если она что-то повредила… весь сезон для нее может покатиться к чертям.

– Иди сюда.

Я подвожу ее к скамейке, усаживаю, тщательно прощупываю запястье. Пробегаю пальцами по сухожилиям и внимательно отслеживаю ее реакцию.

– Тут болит?

– Нет, – она заметно сглатывает. – Кажется, все нормально. Думаю, просто неудачно вывернула, когда мы были у бортика.

Я надавливаю на другую точку, по-прежнему не спуская с нее глаз.

– А тут?

– Нет.

– Уверена? – теперь я чувствую, как под подушечкой моего пальца трепещет ее пульс.

Джиджи кивает, явно с облегчением.

– Кольнуло, но уже прошло.

Она снова принимается вращать запястьем, но уже не предпринимает попыток забрать у меня руку.

– Я никогда ничего не ломала себе, – признается она. – Повезло, наверное. У меня брат в детстве трижды ломал руку. А ты ломал что-нибудь?

– Ребра считаются?

– Конечно.

– Тогда пару ребер – пару раз. В остальном разве что легкие растяжения. То лодыжка, то запястье, – пожимаю плечами. – Ничего важного.

– Как по мне, ребра очень даже важны. – Она протягивает руку и касается моей грудной клетки поверх потного джерси.

Хоть она и не касается напрямую моей кожи, пальцы ее жгут меня, будто клеймо.

– Знаешь… – Джиджи задумчиво замолкает. Взгляд серых глаз такой пристальный, что мне становится не по себе. Она смотрит так, будто видит во мне нечто особенное, то, чего не вижу я сам. Как будто знает какую-то тайну обо мне – загадку, которую я и сам не могу разгадать. Наконец она собирается с мыслями. – А ты не такой уж придурок на самом деле.

– Еще какой.

– Не-а. Это все наносное. Ты заботишься о людях. Просто не хочешь, чтобы остальные догадались. Я-то думала, ты весь такой закомплексованный. Вот, мол, меня потрепала жизнь, и теперь я буду ненавидеть всех в ответ. Но твоя грубость – просто фасад. – Губы у Джиджи изгибаются в улыбке. – Не переживай, я не буду спрашивать, что именно он скрывает. Знаю, что ты не расскажешь.

Взгляд ее продолжает скользить по моему лицу, и меня прямо-таки подмывает опустить голову. Ощущаю себя выставленным напоказ, и чувство не из приятных. До мурашек.

– Скажи, какой считал меня сначала, до того, как узнал получше.

Ее просьба застает меня врасплох. Я об этом как-то и не думал особо, но теперь, пораскинув мозгами, прихожу к выводу, что у меня действительно была парочка предубеждений на ее счет.

– Я думал, ты будешь наглой. Высокомерной, – признаю я. Она кивает, будто того и ожидала. – Но ты гораздо скромнее, чем я предполагал. Редко хвастаешься, разве что в шутку. Каждый раз, когда тебе делают комплимент, ты кажешься приятно удивленной, будто такое впервые.