– Я врач. С вами всё в порядке? – спросил врач.

Я кивнул:

– Да, всё нормально.

Он нахмурился, но всё же не ушёл.

– Что-то случилось? – поинтересовался Кивз у доктора.

– Ему надо оказать помощь, – сказал он. – У него кровь носом идёт.

Капитан Кивз покачал головой:

– Не надо, док. Сам во всём разберусь.

У меня на самом деле шла кровь. Это показалось странным, но ничьих услуг я не хотел. Я устал, очень устал. Отдохнуть бы. Да и голова как-то плохо соображает.

– Ступайте, док, – повторил капитан Кивз, – я сам с ним поговорю.

– Но пациент…

– Теперь он мой пациент, – отрезал Кивз.

Врач, если это был именно врач, ушёл, захлопнув за собой дверь.

С тех пор Кивз приходил каждый день. Он регулярно бил меня и молча уходил, ничего не говоря. Однажды я не выдержал и ответил ему тем же. Только бил я не в живот, а в нос. Нос Кивза разбился в лепёшку, капитан завыл дурным голосом и выбежал вон. Тут же в камеру вошли три богато аугментированных охранника, двое держали меня, а третий обрабатывал своими кулаками. После этого я пару дней провалялся на кровати, но ничего не случилось. Ни внутренних повреждений, ни внешних кровотечений. Только синяки.

Кивз, правда, больше не появлялся.

Глава 22

 В камере

В камере сначала больше всего надоедал постоянно включённый свет. Никаких способов управления свето-потолком тут не имелось. Дальше – больше. С некоторых пор меня здесь стали преследовать какие-то странные звуки. Иногда будто кто-то тихо и непрерывно что-то шептал, смеялся, произносил одни и те же слова на разные голоса и с различными интонациями, кто-то что-то спрашивал, иногда повторялись целые предложения. На мой собственный голос никакой реакции не было. Я никак не мог понять, что это за звуки, зачем они и откуда исходят. Но если бы и понял, то всё равно не знал бы, как от них избавиться. Очевидно, меня старались если и не свести с ума, то жёстко обработать психологически. В конце концов я решил, что лучше всего не обращать на них внимания. Это оказалось проще решить, чем осуществить.

После того как последний раз появлялся Кивз, никто уже ко мне не приходил и никаких вопросов не задавал.

Поскольку свет никогда не выключали, то день от ночи я отделял просто: проснулся – утро, захотелось спать – вечер.

Потом мои тюремщики начали мудрить с едой.

Еда всегда появлялась утром и на весь день. Обычно её хватало на два приёма. С какого-то момента с едой стало твориться нечто невообразимое. Она появлялась то в одном углу камеры, то в другом, её становилось то больше, то меньше первоначальных порций, недоеденное мною исчезало во время сна, а утром сменялось чем-то другим. Иногда еда не появлялась вообще, и весь день я голодал. Но войти в режим полного голодания мне не давали, и еда появлялась на другой день снова. Порой, когда я просыпался, мне казалось, что на полулежит гора мяса, а потом, открыв глаза, я видел, что мясо исчезло, и его никто не приносил. В один прекрасный момент я стал просыпаться утром с ощущением, что не спал всю ночь. Прошёл день, и я уже не сомневался в том, что всю прошлую ночь не спал вообще.

Что ещё невероятно угнетало – это полный информационный голод и вынужденное безделье. Поэтому я принялся мысленно сочинять роман и оживлять старые, затёртые временем воспоминания.

Это случилось давно. Очень давно. В другом мире, в другой жизни. Я физически потерял свою девушку, и у меня развилась депрессия. Знаете, что такое настоящая клиническая депрессия? Это когда не хочется ничего. Когда не отвечаешь на чужие вопросы и не хочешь говорить. Когда ничего не надо. Только закрыться от мира, лежать и ждать, пока не сдохнешь от голода.