В ту давнюю пору меня вылечили специалисты. Аминазином и магнезией. А потом ни с того ни с сего я вдруг взялся сочинять роман. Зачем? Понятия не имею. Это показалось важным. Забросил всё остальное, в том числе и работу. Сосредоточился на романе. Сочинял его ночами. Работал обычно по четыре часа непрерывно, иногда – по восемь. Писал шариковой ручкой в толстые тетради, которые почему-то назывались общими. Я стал сильно уставать от этого занятия. Немела кисть правой руки, болели пальцы, временами казалось, что я больше не могу, что надо бросать. Но бросить я уже не мог. Чувствовал, что не я пишу, а мною пишут, что от меня уже ничего не зависит. Что я пишу именно то, что надо, и то, что требуется. Кем требуется? Кому надо? На эти вопросы я не смог бы ответить да и не ставил их перед собой.

Наконец я добрался до финала. Чувствовал себя опустошённым. Заклеил рукопись в большой толстый конверт и отнёс на почту. Там конверт замотали в крафт-бумагу, я написал собственный адрес, при мне образовавшийся пакет перевязали верёвочкой, запечатали сургучом, как в девятнадцатом веке, и куда-то унесли. Потом я получил эту бандероль и спрятал так, чтобы никто случайно не обнаружил её.

Зачем я всё это делал? Сейчас уже трудно ответить на такой вопрос.

Прошло какое-то время. Много времени. Я почти не вспоминал об этом своём первом творении, пока однажды не нашёл случайно этот пакет. Разрезал верёвку и прочитал рукопись, уже в качестве законченного произведения. Роман не удался. Совсем. По крайней мере, мне он не понравился. Дело не в том, что он плохо, неумело написан и неинтересен. Просто я не смог его полюбить. Не смог понять его, как не смог понять и себя тогдашнего. Это было время, когда я очень сильно хотел понять себя, но не мог это сделать. Я тогда верил в собственную исключительность, не понимая, почему другие не видят, что у меня нет никакого «Я». А тетрадки с романом сжёг, в лучших традициях Николая Васильевича и Михаила Афанасьевича. На самом деле рукописи горят, ещё как.

После в том мире случилось то, что все оставшиеся жители стали эвфемистично именовать «всем известными событиями». Мир сделался другим. Я же занялся детективной практикой, о чём уже рассказывал раньше. Потом сбежал сюда, в эту реальность. Устроился к шефу и принялся выполнять разные его поручения. Ну и вот, я здесь. Сижу в одиночной камере без окон.

Чтобы не сойти с ума, я принялся сочинять новый роман, только уже в собственной голове. Писать в камере было нечем да и не на чем. Из-за отупляющей, одуряющей скуки я начал придумывать совсем новый текст. Делал это фрагментами. Сочинённый кусок выверял, проговаривал вслух и старался вызубрить наизусть, чтобы потом не забыть. Сначала выучивать свежий кусок не удавалось. Он забывался. Тогда я заставлял себя сочинять его заново и запоминать снова. Наконец это стало получаться. Зачем? Не знаю. Как и тогда, в прошлый раз, в юности, это казалось мне очень важным.

Негативный опыт всегда надолго застревал в моей памяти. Даже если было множество удачных попыток, именно единственный промах всегда первым приходил на ум. Чтобы не разрушать себя и находить силы для дальнейшего существования, я выучивал придуманный текст. Абзац за абзацем. Попыток бывало и двадцать, и пятьдесят за один день, но в конце концов обязательно получалось. Хороший способ, рекомендую.

«Не сломаюсь, выстою», – говорил я себе тогда, но тут же обрывал себя. Ненавижу пафос и театральные фразы, это тупиковый путь. Нельзя часто произносить эту формулу. Физически, конечно, не сломаюсь, а вот психика может пострадать, причём довольно сильно. Потому что можно пойти на компромисс один раз, но никогда не стоит заводить привычку пренебрегать комфортом. Лучше научиться расслабляться в любой обстановке, чем страдать потом от своего окружения.

Моим окружением была пустая камера.