Глава 9

В глубине трехкомнатной квартиры старинные часы вызванивали менуэт.

Матвей Матвеевич отпер ящик письменного стола, который был весь занят миниатюрами. Они сверкали в плоских золоченых рамках и казались драгоценными эмалевыми орденами под толстым стеклом из слоновой кости, в красках, то великолепно сохранившихся, то слегка выцветших.

На тыльной стороне миниатюр, иногда тоже под стеклами, были спрятаны вензеля, сплетенные из русых и темных волос.

Кто-то когда-то их хранил, носил у своего сердца, любовался дорогими чертами. Но угасли люди, как тени, и остались только бледные образы их и неясные воспоминания.

Матвей Матвеевич спрятал миниатюры обратно в стол. Подлил коньяку. Выпил и задумался. Мысли были неприятные.

Пот крупными каплями выступил на лбу и висках Матвея Матвеевича, лицо его как-то внезапно осунулось.

Матвей Матвеевич думал о Вадиме Свирине. Когда он умрет, Вадим возглавит фирму…

Он вспомнил Вадима застенчивым, даже робким молодым человеком с завидным качеством – тот умел молчать, когда надо было молчать, и говорить только тогда, когда спрашивали. Под опытным руководством Матвея Матвеевича юноша успешно продвигался по службе, с каждым годом обретая уверенность в себе и даже, как иногда казалось Матвею Матвеевичу, становясь шире в плечах.

Нервный звонок в прихожей возвестил о приходе Свирина. Матвей Матвеевич ждал его, даже специально отпустил домработницу – на всякий случай, чтобы потом не сболтнула лишнего. Он приподнялся, застегнул пиджак на все пуговицы и пошел открывать.

Матвей Матвеевич тихонько приоткрыл дверь, как будто открывал шкатулку с драгоценностями, словно ожидая увидеть очередную миниатюру, сверкающую в золоченой рамке.

Но эта была не миниатюра, это был любимый ученик Вадим Свирин, нерешительно замерший на пороге квартиры, словно не решаясь войти.

— Проходи, проходи, – приветливо заговорил Матвей Матвеевич, открывая дверь Свирину.

Обычно это делала домработница, похожая на солдата. А теперь, судя по всему, ее не было дома. Это обстоятельство Вадим успел отметить про себя.

— Проходи, проходи, – дружелюбно повторил Матвей Матвеевич, и слово это отозвалось в ушах Свирина как «проходимец».

Свирина даже передернуло. «Так нельзя, – подумал он. – Если так пойдет и дальше, то, чего доброго, начну страдать слуховыми галлюцинациями, а потом и зрительными. Нет, у меня есть воля, надо взять себя в руки. Но в этой квартире, набитой антиквариатом, померещиться может все что угодно. Ведь антиквариат – это вещи, принадлежащие мертвым».

Матвей Матвеевич закрыл дверь, и Вадим Свирин проследовал за ним в гостиную.

В комнате было неуютно, как будто в ней давно не жили. На одной стене висели неидущие часы – свидетельство того, что в этой квартире остановилось время. На стене напротив висели часы, стрелки которых двигалась по циферблату с ускорением… На что могли намекать эти часы, даже страшно подумать. Жизнь быстротечна – это ясно, но как можно поверить в свою собственную смерть? Пока живешь, кажется, что жизнь – игра.

В других комнатах тоже были часы… Они перекликались мелодичным звоном – или играли менуэты, или вызванивали каждые полчаса другие старинные мелодии.

Эта квартира была ни на что не похожа, время в ней застыло.

В молчаливых, удаленных от улицы комнатах словно раздавались загробные звуки и бродили призраки прошлых веков.

— Что будешь пить? – спросил Матвей Матвеевич. – Лично я предпочитаю коньяк.

— Я буду то же, что и вы.

Шлепая тапками, Матвей Матвеевич сходил в потайную комнату и вернулся с двумя невысокими стаканами, наполненными его любимым коньяком «Квинт».