Хрупкая, изящная, моложавая, Лидия Эдуардовна была самой любезностью, но от нее веяло каким-то холодком. Вадим был очень похож на мать тонкими чертами лица, светлыми волосами, цветом и формой глаз, и Маше неприятно было видеть, как сдержанность ее любимого отражается в холодности его матери.

Лидию Эдуардовну очень заинтересовала семья Маши, и она подробно расспрашивала девушку о ее родителях. Маше почему-то показалось, что услышанное не слишком удовлетворило ее — по совершенно непонятной причине. Впрочем, об этом она долго не размышляла, ей вполне достаточно было любви самого Вадима, чтобы еще заботиться о впечатлениях его матери.

Летом Маша отправилась в учебный лагерь вместе со всеми первокурсниками, а Вадим уехал на преддипломную практику под Архангельск. Эта длительная разлука стала для Маши настоящим горем, утешить которое на время могли лишь полные признаний в любви письма Вадима. Зато какой была встреча!

С сентября все снова пошло по-прежнему. Маша тихонько мечтала о том, что, когда Вадим окончит институт, они поженятся. Первым ребенком у них будет мальчик, светленький, голубоглазый… С Вадимом она об этом не заговаривала, считая, что все и так само собой разумеется.

Почти незаметно подошел к концу и этот учебный год, полный событий: были и лекции, и сессии, и февральский грипп, и лыжная база, и майские пикники на большом озере неподалеку от города — и, конечно, Вадим. Правда, в апреле у него стало гораздо меньше времени для встреч с Машей — нужно было вплотную заниматься дипломной работой.

Сначала она видела его раз в два дня, потом — в три. А потом наступил момент, когда он пропал на целую неделю, позвонив за это время всего два раза. Маша не понимала, что происходит. Ну хорошо, он занят, у него на носу защита диплома, но позвонить-то вечером хотя бы раз в день он ведь может, это не требует много времени.

При встрече она спросила об этом Вадима. Тот, отводя глаза в сторону, ответил что-то маловразумительное про усталость, запарку и все такое в этом роде. На следующей неделе повторилось то же самое. Маша, не выдержав, после долгих сомнений позвонила ему сама.

Трубку сняла Лидия Эдуардовна.

— Да? — послышался ее ледяной голос. — Кто? Ах, Маша… Вадик очень устал и уже спит. Вы, Маша, должны понимать, что сейчас ему необходимо заниматься только учебой. Да, я непременно передам ему, что вы звонили.

На следующий день в дверь Машиной комнаты постучал отчим:

— Вот, дочка, тебе письмо. Странное какое-то — лежало в почтовом ящике, а штемпеля никакого нет. На, возьми.

Маша взяла письмо и прикрыла дверь. Почему-то ей совершенно не хотелось вскрывать этот обычный белый конверт с изображенной в углу фиалкой. Честно говоря, ей стало просто страшно, как будто конверт этот таил в себе какую-то опасность или ужасную весть. А если не вскрывать его, может, и обойдется…

Сделав решительное усилие, Маша надорвала край конверта и вытряхнула из него листок, исписанный лишь с одной стороны. «Маша, милая моя Машенька! Впрочем, я больше не имею права тебя так называть. Маша, хочу признаться тебе в том, что я — законченный подлец и совершенно тебя не стою. Мы не должны больше встречаться — это все, что я могу тебе сказать. Прощай. Я не надеюсь на то, что когда-нибудь ты простишь меня, да я этого и не заслуживаю. Вадим».

Маша прочитала это короткое письмо, не поняв в нем ни слова. Перечитала вновь. Смысл написанного до нее дошел, но верить в это она отказывалась. Она не понимала ничего, кроме того, что на нее обрушилось такое горе, которого она не испытывала никогда в жизни. Казалось, что она была оглушена сильным ударом.