Через час я и Анна (с телохранителями) уже катили по скоростной трассе. В белом автолайнере имени Людовига XVII. Я решил: самое лучшее лекарство от мигрени и перепоя — поездка на малую родину. Вдохнуть парного кизячку, наступить на куриный помет, потужится в дощатом нужнике, продуваемом летними ветрами — что может быть милее для души, измученной заморской шипучей дрянью? Ничего. И потом — надо взбодрить Полину перед запуском в жизнь нового человечка. Все эти мои аргументы оказались сильнее головных болей.

И мы помчались по отечественному бану: вперед-вперед, в чудесное прошлое, в сказочное детство, в душистое разнотравье, в чистые воды Истры.

Моя сестренка смотрела на поля, зеленеющие урожаем, на перелески и овраги, на выцветевший холст неба с каленой вечной печкой. Щурилась то ли от ветра, то ли от воспоминаний. Может, вспоминала себя: Аньку, девочку-ромашечку, сотканную из солнечного света и запаха трав. Как верно написал поэт: Фиалки цветут в полуденной тиши, Овечки идут в зелены камыши. У ручья трели льет соловей, Солнца свет л`ожит средь полей.

Брр!

— Ты что, Алекс? — удивилась Анна. — Вроде не пил?

— Это я за тебя переживаю, — солгал.

— Ох, Санек, это наше хлебосольство… — вздохнула. — В Штатах все просто — пришел в гости, тебе стакан воды из трубы. И привет. Пей или сразу. Или глоточками.

— Янки, мать их! — обиделся я за такое отношение к человеку. Сквалыги.

— Они другие, Саша. Не поймут никогда, как можно за раз втянуть бутылку водки, закусить рукавом, а после продолжать жить.

— И требовать ещё один пузырек, — уточнил я.

— Вот именно. Два мира. Они — другая планета.

— Наша живая, — сказал я. — А там, как в пластмассовом ведре. Невкусно живут, яппи: кукуруза, биг-маги, гамбургеры, гондоны, лужайки, автомобили, небоскребы, банки… О! — Вспомнил о векселе; вытянул его из папки. Полюбопытствуй, что это?

Без интереса моя сестра приблизила плотный лист бумаги к лицу; долго смотрела в него, как птица в букварь; затем, как пишут в любовных романах, её чело побледнело, как полотно, и, обратив свой взор на меня, она тихо вопросила:

— Саша, откуда это?

— Наследство, — пожал плечами.

— Саша!

— А что такое? — занервничал. — Что смотришь, будто бомбу передал?

— Эх, Ливадия! — неудержимо захохотала Анна. — Ну, деревня-я-я!

Боже мой, как она смеялась. Негры-телохранители не знали, что и думать. Наконец девичья истерика закончилась. И мы принялись выяснять причину припадка. Оказывается, все было без затей, как латынь. Вексель был выписан на Предъявителя. То есть любой придурок, включая меня, мог с этой липой прибыть в Рост-банк с вагончиком и маленькой тележкой и требовать пятьсот миллионов долларов или около того.

— С-с-сколько-с-с-сколько? — потерял я свое лицо. И почувствовал, что уже бегу впереди нашего неторопливого авто. За чемоданами. Для манипулек, заработанных честным трудом.

— Саша, откуда это? Нет, я не доживу до счастливой старости. Или это все сон?! Ущипни меня!

— А ты меня!

И так цапнули друг дружку, что заорали на всю Московскую область.