Она проснулась от собственного сдавленного крика. Вокруг было темно. Сердце бешено колотилось, лоб и спина стали мокрыми от пота. Элайзабел дико озиралась по сторонам, забыв, где находится; ей чудилось, что ее преследует какое-то невидимое существо, огромное, черное, злобное, что оно рычит и скрежещет зубами и жаждет завладеть ею. Но тут внезапно к ней вернулось здравое осознание окружающего, она немного успокоилась и задышала ровнее.

Она находилась в спальне Таниэля. Кругом царил мрак. Она спала и видела сон. Ночной кошмар, чудовищное видение, но и только. Девушка глубоко вздохнула и плотнее закуталась в одеяло.

В комнате было прохладно. Глаза Элайзабел вскоре привыкли к темноте настолько, что она различила едва заметные мутные прямоугольники света на дощатом полу, которые отбрасывали сквозь незашторенные окна уличные газовые фонари. Сейчас, ночью комната почему-то показалась ей больше, а потолок — выше, чем при свете дня. Один из талисманов, висящих за окном, тихонько звенел, колеблемый ветром.

«Я забыла о них расспросить», — устало подумала девушка. Ночной кошмар почти стерся из памяти, изнеможение одолело ее с новой силой.

Впервые она заметила талисманы, когда поднялась наверх из гостиной, после купания. Похоже, они не были частью убранства комнаты, их повесили тут лишь на время. В остальном спальня Таниэля была аккуратно прибранным и совершенно безликим помещением, по которому нельзя было составить суждения о живущем тут человеке: комод с несколькими ящиками, туалетный столик с расческой и какой-то старой книгой, кровать, тщательно натертый пол, маленький пушистый коврик. Спальня как спальня.

Но вот талисманы… Все до единого были чрезвычайно занятными вещицами. Взять хотя бы укрепленный над окном лисий хвост. К хвосту была привязана склянка с какой-то зеленоватой жидкостью, опутанная ожерельем из крупных фруктовых косточек, от которых исходил терпкий запах. А под кроватью Элайзабел обнаружила толстый шнур, сплетенный из красных, белых и янтарно-желтых нитей, свернутый кольцом и украшенный несколькими небольшими серебряными колокольчиками. На полу у самой двери красовались непонятные знаки — они были нанесены какой-то пастой, цветом напоминавшей золу. Над кроватью висели несколько колокольчиков разной величины, отлитых из разных металлов. Все они были нанизаны на тонкий прутик.

Элайзабел сбросила с плеч одеяло и перевернулась на другой бок. Ночная рубашка приятно холодила кожу. Сшитая из тонкого шелка, элегантно простого покроя, сорочка была ей как раз впору. Вечером Элайзабел обнаружила ее аккуратно сложенной возле кровати. Наверняка сорочка эта тоже принадлежала матери Таниэля, с грустью подумала она.

Она вдруг поняла, что лихорадка отступила. Девушка села на постели, чтобы удостовериться, что и голова перестала кружиться. Так оно и оказалось. Простыни еще источали запах болезни, кисловато-терпкий душок нездорового пота, но сама она чувствовала себя почти выздоровевшей.

«Спасибо и на этом», — подумала Элайзабел, снова укладываясь в постель.

Некоторое время она прислушивалась к шумам старого дома — скрипу рассохшихся половиц, гудению водопроводного насоса, стонам ветра в печной трубе. И внезапно почувствовала себя чудовищно, безнадежно, непоправимо одинокой Ощущение это относилось вовсе не к конкретному моменту, не к пребыванию в полном одиночестве в чужом доме, оно было гораздо глубже и порождало безысходное отчаяние. Элайзабел стало казаться, что это чувство поселилось в ее душе навсегда, что теперь оно никогда ее не покинет. Она была как опустевший корабль, влекомый волнами в открытое море, корабль, которого не ждут ни в одной гавани. У нее болезненно сжалось сердце, к глазам подступили слезы.

Возможно, она на некоторое время задремала. Но быть может, ей это только показалось. Во всяком случае, мысли ее потеряли отчетливость. И вдруг глаза ее широко раскрылись, сердце сжала ледяная рука страха.