Валентин Михалкович в своей развернутой рецензии на фильм (Искусство кино. 1978. № 2) справедливо возводит генеалогию изображенного учреждения к знаменитому «Геркулесу» из «Золотого теленка»:

«Статистическое учреждение напоминает описанный у Ильфа и Петрова „Геркулес“, заведение, ведавшее лесо- и пиломатериалами.

Та ильфовская контора помещалась в здании гостиницы, и гостиничный дух ничем нельзя было изжить. С редкой назойливостью он старался напомнить о себе и мраморными ваннами и никелированными кроватями, а также оставшимися понатыканными всюду пальмами и сикоморами. В Статистическом учреждении Рязанова тоже полно канцелярско-гостиничной растительности, а кроме того имеются статуи — „Венеры“ и дискоболы, эдакая гипсовая псевдоантичность. Огромный зал, где корпят над своими бумагами и арифмометрами сотрудники, просторен, как лесная вырубка: столы расставлены тут не в строгом и чинном геометрическом порядке, а громоздятся будто пни сваленных деревьев. Здесь можно найти и нелепо-укромные уголки — вроде того, в который забился товарищ Бубликов (П. Щербаков), начальник отдела общественного питания: он окружен великолепной канцелярской растительностью и вроде находится в затишье, но прямо перед ним — лестница, по которой вверх и вниз дефилируют стройные женские ножки, отрывая товарища Бубликова от жгучих статистических проблем. Начальство — директорша Людмила Прокофьевна и ее заместитель располагаются на антресолях этого зала, причем из кабинета директорши есть прямой выход на крышу, где Людмила Прокофьевна разводит дополнительные к уже имеющимся пальмы и сикоморы, аккуратно поливая их по утрам. В общем Статистическое учреждение из фильма меньше всего напоминает современный, строго функциональный офис; в учреждении этом жив дух клуба, гостиничного холла или зала ожидания с его неразберихой и нагромождением вещей».

Далее Михалкович столь же законно пишет, что Статистическое учреждение представлено у Рязанова не в своей учетно-планирующей деятельности, а в «жгучем любопытстве ко всевозможным личным событиям».

Эльдар Александрович, таким образом, будто воспользовался перевернутой схемой производственного фильма. Если в картинах этого жанра на зачастую интересном (или как минимум величественном) рабочем месте вроде авиазавода или атомной электростанции происходили малоинтересные события вокруг поднятия плана или борьбы за дисциплину, то в «Служебном романе» получилось наоборот. В самом скучном учреждении, которое только можно себе вообразить, кипят истинно шекспировские страсти (едва ли не каждый критик, писавший о фильме, вспоминал об «Укрощении строптивой»), а до производственных вопросов никому, к счастью, никакого дела нет. Неправильно написанный Новосельцевым в начале картины отчет становится лишь предлогом для визитов героя к начальнице с амурными целями. А единственная по-настоящему «производственная» реплика принадлежит Калугиной, да и та произносится задолго до преображения героини: «К делу надо относиться серьезно или не заниматься им совсем. Статистика — это наука. Она не терпит приблизительности. Вы не имеете права пользоваться непроверенными данными!»

«Служебный роман» был настолько далек от привычных канонов рядового советского кино и настолько хорош сам по себе, что, конечно, не мог не «выстрелить» в прокате. В 1977 году картина возглавила национальный кинопрокат — ее посмотрели более 58 миллионов человек. А по частоте нынешних телепоказов ее можно сравнить разве что с той же «Иронией судьбы», с двумя кинохитами Владимира Меньшова да с четверкой самых популярных комедий Леонида Гайдая.

Сама история, рассказанная в фильме, была и остается совершенно международной, заведомо понятной и близкой жителю любой страны (что редкость для нашего кино вообще и для кинематографа Рязанова в частности).