Не знаю, но, по-моему, в этой телеграмме довольно трудно вычитать: „Дорогой, приезжай, прилетай, скучаю, жду, целую. Кеша“. И тем не менее слышу легкий шепот сына Филиппа: „Папа, вставай, дядя приехал“. <…>

Придя наконец в себя, я понял, что сын ошибся: приехал никакой не „дядя“ и совсем не режиссер, а обычный Дед Мороз. И чем невероятней было его появление в столь неурочный час, тем щедрее сыпались его „подарки“:

— Будешь отдыхать ровно столько, сколько понадобится: месяц — месяц, полтора — полтора. Хочешь быть вместе с семьей — снимем дачу под Москвой, будь с семьей. Не хочешь сниматься в Москве, трудно тебе, врачи у тебя здесь? — хорошо, будем снимать натуру здесь, под Ленинградом. Приезжали же мы сюда для кинопроб, хотя это было нелегко, приедем и для съемок. На съемках неотлучно будет присутствовать врач — говори, какой нужен? <…>

— Мы создадим вам „голливудские условия“. — Он так и сказал: „голливудские условия“.

Температура у меня упала вместе с давлением. Я не совсем, правда, понимал, что он подразумевал под „голливудскими условиями“, но позже, уже во время съемок, когда отсутствовал буфет, или назначали ночные смены, в которых не было никакой необходимости, или снимали в выходные дни, в субботу и воскресенье, или просто-напросто отказывала съемочная аппаратура, — все в группе знали, что это вызвано „голливудскими условиями“, никто не роптал, все были рады проявить интернациональную солидарность с несчастными заокеанскими кинематографистами. Мы ведь все так хорошо воспитаны в духе интернационализма! <…>

— Слушай, Кеша, вчера был худсовет. Мы показывали пробы… Складывается очень удачный ансамбль… Следователя будет играть Олег Ефремов — тебе от него большой привет. Мать Деточкина согласилась играть Любовь Ивановна Добржанская — а она просто пришла в восторг, когда узнала, что ты будешь ее сыном. В фильме будут сниматься Анатолий Папанов, Евгений Евстигнеев, Ольга Аросева, Андрей Миронов, Георгий Жженов. У всех у них прекрасные пробы. <…>

— Хорошо, буду здоров — приеду.

— Прекрасно. Пиши расписку. <…>

Вот что мне продиктовал режиссер Э. Рязанов:

„Директору творческого объединения товарищу Бицу И. Л.

Уважаемый Исаак Львович!

Через месяц я заканчиваю съемки ‘На одной планете’ и какие-то еще необходимые досъемки по ‘Первому посетителю’. Эльдар дает мне на ‛ремонт’ месяц после окончания съемок. Так что с 26–27 августа я смогу быть в Вашем полном распоряжении и начать трудиться в Деточкине.

Желаю всего доброго, с уважением Смоктуновский“».

В общем, феноменальная настойчивость Рязанова в очередной раз послужила ему во благо — участие Смоктуновского окончательно превратило «Берегись автомобиля» в нетленный шедевр мирового кино.

Впрочем, всякий шедевр — по определению чудо, и просчитать его невозможно: здесь важны даже не сами компоненты, а их волшебное гармоничное сочетание. Как в пространстве одного фильма безукоризненно и совершенно естественно сосуществуют столь разные актерские индивидуальности, как Смоктуновский и Миронов, Ефремов и Папанов, Жженов и Аросева? Каким образом дуэту молодых операторов Анатолию Мукасею и Владимиру Нахабцеву уже во втором своем фильме (а первым был «Дайте жалобную книгу») удалось создать столь сочный изобразительный ряд, что он навек остался одним из лучших образцов нашего черно-белого кино? Отчего «Берегись автомобиля» не только вошел по крайней мере в десятку любимейших фильмов советского и постсоветского народа, но и занял третье место среди картин-чемпионов по продажам их в зарубежные страны (первые два места достались «Анне Карениной» и «Войне и миру», что объяснить гораздо легче)?

Уже в наши дни критик журнала «Афиша» Максим Семеляк высказал забавную мысль, что «Берегись автомобиля» «служил уникальным и вряд ли специально просчитанным образцом советского комедийного нуара.