Никто бы и не одобрил постановку «Автомобиля», кабы не была написана — и, главное, опубликована! — повесть. Разрешение на экранизацию художественного произведения, уже апробированного советской печатью, всегда было получить гораздо легче, нежели дозволение ставить сценарий, написанный «с чистого листа», тем паче идеологически сомнительный.

После публикации повести в журнале «Молодая гвардия», выхода ее отдельной книгой и последовавших затем многочисленных одобрительных рецензий у руководства уже не было резона возбранять Рязанову запуск «Берегись автомобиля» в производство. Эльдару дали зеленый свет, и Никулин как раз был в Москве, но теперь знаменитый клоун уже сам наотрез отказывался сниматься.

Тогда-то Рязанов впервые и задумался об Иннокентии Смоктуновском. Однако и тот поначалу не горел желанием попробовать себя в комедийном амплуа. Главной причиной отказа была чрезвычайная занятость, но и сомнения в литературном материале будущего фильма у Иннокентия Михайловича тоже имелись.

В своих мемуарах Иннокентий Смоктуновский написал о «Берегись автомобиля» даже больше, чем Эльдар Рязанов — в своих. Постараемся сделать из пространного текста Смоктуновского выжимку главного:

«…сама фигура Деточкина в сценарном прочтении не только не находила во мне симпатии, но казалась чудовищно неправдоподобным вымыслом.

— Где же это он брал такую уйму свободного времени, счастливец? Работая в страховой конторе, он еще должен был выслеживать жуликов, включать их в своеобразную картотеку, затем красть автомобили и сбывать их в других городах, возвращаться обратно, оформлять „документацию“, связанную с только что завершенной командировкой, и через какое-то время все то же самое и сначала. <…>

Короче говоря, сомнения одолевали меня. Но посомневаться, подумать, разобраться, где я прав, а где мною руководили предвзятость или обычное незнание, мне не удалось. Очень уж был силен напор со стороны съемочной группы. Телеграммы шли одна за другой. „Выделите три дня приезда Москву кинопробы Деточкина. Рязанов“. Снимаясь в фильме „На одной планете“, я не мог никуда ехать, и тогда съемочная группа во главе с Рязановым прикатила в Ленинград. <…>

Их было восемь человек — режиссер, два оператора, художник по костюмам, гример, ассистент оператора, ассистент режиссера и директор картины. Все они приехали в Ленинград, чтобы снять со мной кинопробу — только за этим. И мне пришлось покориться. <…> Группа сняла пробы и уехала. И из Москвы днями позже посыпались оптимистические звонки о необыкновенно удачных пробах, о том, что характер в основном найден и что можно и должно двигаться дальше. <…> Но вскоре пошли больничные листы. Врач бесстрастно произносил непонятное слово гипотония, ощущение же вполне определенное, мерзкое — тяжелая голова, вялость и боль в висках от малейшего движения.

И в группе „На одной планете“ наступил простой. Я понимал, что это надолго, и счел разумным и честным отказаться от роли Деточкина, послав об этом телеграмму на „Мосфильм“. Сам же уехал за сто километров от Ленинграда, на дачу, чтобы прийти в себя, отдохнуть, подлечиться.

Лили дожди. Кругом обложило.

Была та самая погода, в которую, как говорят, хороший хозяин собаку свою во двор не выпускает. Одиннадцать километров размытой проселочной дороги в сторону от шоссе превратили наш поселок — Горьковскую — в недосягаемый для обычного человека уголок. Ну, разумеется, все это ни в малой степени не могло смутить того, кто сам стихия и бедствие. Поэтому режиссер Рязанов из Москвы до Ленинграда летел самолетом, в Ленинградском аэропорту сел в такси и „приплыл“ в Горьковскую.