В общем, крамола на крамоле. А про финал и говорить нечего — это уж апофеоз недопустимости. Просто литературное хулиганство! Там, представьте себе, с картин и гравюр спускаются на библиотечный пол Иван Грозный, Екатерина Вторая и Евгений Онегин. И это вовсе не сон — Георгия Борисовича Ячменева, в отличие от его коллеги Мячикова из будущих «Стариков-разбойников», никакие кошмары не одолевали. Нет-нет, все на самом деле, они Зубарева и убили-с — Грозный, Екатерина и Онегин. Главным образом, конечно, первый из них.

«— Теперь, господа, прошу рассказать мне — как и за что убили вы Сергея Ивановича Зубарева, академика, доктора школьных наук?

— Школьных наук! — Грозный презрительно фыркнул. — Мы, к примеру, в школах не учились, но прекрасно руководили!

— Зубарева мы судили! — спокойно разъяснил Онегин.

— Как судили? — не понял Георгий Борисович.

— Успокойтесь, судили по вашим правилам! — продолжал Евгений. — Я был судьей, а монархи — народными заседателями!

— Цари — народные заседатели! — воскликнул следователь.

— А что цари — не люди? — обиделся великий государь. — Какой-то токарь или шофер могут быть заседателями, а мы нет?

— Что вы инкриминировали Зубареву?

— Мы судили его, — продолжал Онегин, — за приспособленчество, беспринципность, карьеризм, за надругательство над литературой.

— И историей! — добавил Грозный».

И самое страшное, если судить с позиции советского официоза, в том, что авторы недвусмысленно дают понять, что они на стороне убийц-привидений и что академика Зубарева им вовсе не жалко. Что он, можно сказать, получил по заслугам. Вот, например, как убедительно оправдывает совершённое злодеяние пушкинский герой:

«— Вы читали когда-нибудь, господин Ячменев, школьный учебник литературы для девятого класса, тот, где меня проходят? — и принялся запальчиво шпарить по учебнику, демонстрируя превосходную память: — Я был оторван от национальной и народной почвы… Я вел типичную для золотой молодежи жизнь — балы, рестораны, прогулки по Невскому, посещение театров. <…>

— Посещение театров — это, оказывается, порок! — возвысил голос Онегин. — А темы для домашних сочинений: „Почему Онегин не достоин Татьяны?“ Это почему же, спрашивается, милостивый государь, я не достоин? <…>

— А меня вообще забыли! — вмешалась Екатерина. — Из учебников, можно сказать, повыкидывали! А я, между прочим, Екатерина Великая! Я вдохновляла Суворова, дала путевку в жизнь холмогорскому мужику Михайле Ломоносову, переписывалась с Вольтером, разбила Пугачева, поставила в Петербурге Медного всадника и завоевала для вас всесоюзную здравницу Крым!

Ячменев молчал. Ему нечего было возразить.

С кресла величественно поднялся Иван Грозный, направился к книжному шкафу и достал из него книгу:

— Послушай, Ячменев, что этот покойный Зубарев писал про меня каких-то двадцать лет назад.

Он отыскал нужное место и начал читать с выражением:

— „Иван Грозный был талантливый и умный человек. Он был хорошо образован, любил и умел писать, обладал хорошим и острым умом“.

Царь перелистал несколько страниц.

— „Опричнина представляла собой крупный политический сдвиг, учреждение прогрессивное, хотя и в сопровождении известных крайностей“.