Сценарной ошибкой «Стариков…» Брагинский считал всю линию с ограблением инкассаторши: «Не надо было второй кражи. Всю сюжетную историю следовало замкнуть только на краже Рембрандта и его возвращении, которое должно было быть еще более сложным, нежели похищение. Сюда запросто вводилась любовная история. А вторая ошибка уже режиссерская. Выбор артистов на ведущие роли. Дело в том, что в наших комедиях стариков должны играть старики! Когда стариков играют актеры много моложе их экранного возраста, пусть даже самые превосходные, уходит правда, уходит реальность. К тому же, хочешь не хочешь, зритель узнает в старике Мячикове совсем не старого Юрия Никулина, и исчезает что-то очень важное и дорогое… И, бывает, мы смеемся над Мячиковым тогда, когда ему надо сочувствовать».

С этим последним суждением Брагинского никак нельзя согласиться, ибо представить, что Мячикова мог сыграть не Никулин, а его друга Воробьева — не Евгений Евстигнеев, сегодня просто немыслимо. Тем более что эти актеры были не настолько уж «много моложе их экранного возраста»: шестидесятилетних разбойников изображали пятидесятилетний Никулин и 45-летний Евстигнеев. Куда хуже, когда киношных школьников изображают тридцатилетние дяди и тети; обратная ситуация такой оторопи не вызывает, и можно вспомнить немало примеров очень удачных экранных стариков: например, седобородого ученого Полежаева, блистательно сыгранного 33-летним Николаем Черкасовым в «Депутате Балтики» (1936) Александра Зархи и Иосифа Хейфица.

Возможно, иной шестидесятилетний актер и вызвал бы в роли Мячикова больше сочувствия, чем Никулин, но сомнительно, чтобы в чьих-то других устах столь же органично звучали те восхитительно глупые диалоги, которые ведут между собой старики-разбойники в «нелирические» моменты:

Воробьев. Надо идти в музей и выяснить, почему они не чешутся.

Мячиков. Да, но нас может опознать смотрительница.

Воробьев. Мы загримируемся. Я буду без трости, без очков, без халата.

Мячиков. Этого мало. Тебе нужно еще бороду. А что делать мне?

Воробьев. Тебя мы острижем наголо.

Мячиков. Я не хочу стричься. Зачем это нужно? В моем возрасте могут волосы не вырасти вообще.

Воробьев. Но как же тебя видоизменить? У тебя такая яркая внешность!

Мячиков. Ты находишь, да?

Воробьев. Я придумал: мы тебя перекрасим!

Мячиков. В негра?

Воробьев. Не целиком, только волосы.

Мячиков. Я не хочу, зачем краситься? Что за идиотское предложение? Зачем, лучше мне бороду!

Воробьев. Ну где, где ты возьмешь бороду?.. Стоп, мне пришла в голову одна интересная мысль. Мы тебя сделаем иностранцем.

Мячиков. Я не хочу быть иностранцем. Мне и здесь хорошо.

Воробьев. Иностранцем ты будешь временно.

Мячиков. А на каком языке я буду говорить?

Воробьев. Ты будешь молчать. Ты будешь глухонемой иностранец. А я буду у тебя переводчиком.

Мячиков. А для чего же глухонемому переводчик?

Воробьев. Много будешь знать — скоро состаришься.

На пользу фильму явно пошли и большие способности обоих ведущих актеров к импровизации. Рязанову оставалось только отбирать наиболее удачные их находки, одновременно не давая импровизаторам чересчур выпрыгивать за рамки сценария.

«На съемках „Стариков-разбойников“, — вспоминал Никулин, — мы с Евстигнеевым забавлялись, предлагая Рязанову самые невозможные и неожиданные варианты сценарных эпизодов (по принципу — чем глупее, тем смешнее).