Это было для меня как обухом по голове после всех моих многодневных мук, радостей, после утверждения меня в главной роли.

Может быть, было сомнение в том, что я не смогу ее сыграть, поскольку я не профессиональный актер? Но есть единогласное положительное мнение художественного совета и опытного режиссера Рязанова.

Может быть, поэту вообще зазорно сниматься в кино? Но мой учитель Маяковский не считал это зазорным, а, напротив, много и плодотворно снимался.

В чем же дело? Я убежден, что дело только в одном — в моей фамилии, к каковой некоторые люди относятся вообще предвзято…

…Дорогой Михаил Андреевич! Конечно, я не собираюсь бросать профессию поэта, но иногда бывает, что у человека есть несколько талантов. Как утверждают, у меня есть актерский талант, но мне даже не дают испытать его в работе, несмотря на веру в меня Рязанова, всей съемочной группы и худсовета.

В данном случае это не какой-то сложный идеологический вопрос, т. к. текст Ростана вне всяких подозрений, а бюрократическое, заранее предвзятое отношение ко мне лично.

Я прошу Вас помочь мне преодолеть барьер этой предвзятости и приложу все силы, чтобы достойно сыграть эту дорогую мне роль. Для меня это будет серьезной работой, а не каким-то развлечением, и одновременно большим праздником в моей жизни.

Ваш Евгений Евтушенко».

Письмо это осталось без ответа, равно как и более официальное послание Рязанова тому же адресату.

1969 год вообще оказался одним из худших в жизни Эльдара Рязанова. В августе режиссера угораздило порвать мениск — и он угодил на операционный стол. В то время когда Рязанов лежал в больнице, скончалась Софья Михайловна, убитый горем сын хоронил мать, будучи на костылях.

Евтушенко же вскоре написал довольно злое диссидентское стихотворение «Прощание с Сирано», в котором есть и такие строки:

Евтушенко посвятил сей опус Эльдару Рязанову, однако подарить ему копию в 1969 году не рискнул — просто дал прочесть.

Стихотворение заканчивается следующей строфой:

Что ж, часто злость действительно способствует творчеству, но это, пожалуй, не тот случай. Понятно, что Евтушенко был раздосадован закрытием картины, наверное, даже больше, чем сам Рязанов; все последующие попытки поэта сказать свое актерское и режиссерское слово в кинематографе, возможно, и объясняются желанием наверстать упущенное, пленить-таки того журавля в небе, который был уже почти что в руках. Но ничего значительного в кино с Евтушенко связано не было. Свою первую кинороль — Константина Циолковского — он в итоге сыграл в 1979 году в фильме Саввы Кулиша «Взлет», который в свое время не понравился почти никому, да и сегодня мало кто о нем вспоминает. Последующие кинематографические опыты Евтушенко были и того курьезнее.

А пьесу «Сирано де Бержерак» в 1989 году экранизировал в Ленинграде Наум Бирман. Несмотря на интересную работу Григория Гладия в заглавной роли, этот фильм тоже трудно назвать удачным. У Рязанова наверняка получилось бы лучше, даже и с Евтушенко.

После фиаско с Ростаном Рязанову не оставалось ничего другого, как вновь усесться за письменный стол вместе с Брагинским. К тому времени их пьеса «Ирония судьбы» оказалась востребована десятками театров — и действительно принесла авторам весомые дивиденды, как и планировалось.