То, что я непоправимо краснею, выявилось, когда на репетициях моя партнерша Людмила Савельева гладила меня по руке, на которой якобы красовались шрамы прославленного забияки-дуэлянта. Все репетиции в мосфильмовских комнатах с треском проваливались, я был зажат, стреножен. Я не привык иметь дело с партнерами, ибо чтение стихов на эстраде — это работа одинокая. Рязанов совсем поскучнел, скис и потерял надежду. Я взмолился, чтобы он меня отпустил, и Рязанов дал мне последний шанс — снять на кинопленку сцену в трактире, сделав мне полный грим и одев меня в игровой костюм. Я хорошо выбрал нос — не клоунский, а орлиный, — красивый, но просто слишком большой. Когда я впервые встал в мушкетерских ботфортах на землю напротив кинокамеры и она заработала, я вдруг впервые ощутил легкость, свободу, стал себя вести естественно, будто в какой-то другой жизни был дуэлянтом точно в таких ботфортах. Рязанов расцеловал меня — в его глазах воскресли огоньки азарта.

— Старина, я, кажется, не обманулся…»

С этого дня Рязанов окончательно укрепился в своем убеждении, что хочет снимать в этой роли только Евтушенко и никого другого. Это и погубило картину.

Подготовительный период проходил плодотворно, и ничто не предвещало катастрофы. Все рухнуло примерно за месяц до начала съемок. В июле 1969 года на «Мосфильм» пришла адресованная директору студии телефонограмма от зампредседателя Госкино Владимира Баскакова: «Работа над фильмом „Сирано де Бержерак“ с Евтушенко в главной роли невозможна. В случае замены исполнителя главной роли на любого другого актера производство можно продолжать. Если же режиссер будет упорствовать в своем желании снимать Евтушенко, фильм будет закрыт. Прошу дать ответ через двадцать четыре часа».

Рязанов был уязвлен, подавлен, чрезвычайно огорчен и одновременно взбешен безапелляционным тоном данного указания. Отступать не хотелось уже поэтому, но главным образом по той причине, что у Эльдара Александровича не было никакого желания снимать этот фильм с каким угодно актером вместо поэта. Через сутки в кабинете директора Сурина режиссер твердо заявил:

— Заменять Евтушенко не стану. Можете закрывать картину.

И ее без всяких разговоров закрыли в один момент.

Ультимативная запретительная мера, конечно, объяснялась тем, что у властей был на Евтушенко зуб. Не далее как в прошлом году поэт открыто протестовал против ввода советских войск в Чехословакию — и вот теперь кара настигла вольнодумца.

Сдаваться Рязанов и Евтушенко не собирались, хотя оба понимали, что проступок поэта был слишком велик, а советская власть слишком злопамятна. Тем не менее и режиссер, и несостоявшийся актер письменно обратились к секретарю ЦК КПСС Михаилу Суслову — тому самому, который взъярился в свое время на «Человека ниоткуда». Конечно, и на этот раз Рязанов не дождался от него ничего хорошего.

Текст несколько комического в своей выспренности письма Суслову за авторством Евтушенко режиссер неизменно приводил во всех позднейших переизданиях собственных мемуаров:

«Дорогой Михаил Андреевич!

Зная Ваше всегдашнее участие в моей судьбе, я обращаюсь к Вам с не совсем обычным письмом. Известный режиссер Э. Рязанов пригласил меня сниматься в кинофильме „Сирано де Бержерак“ по пьесе, любимой мной с детства. Признаться, я был несколько смущен, так как никогда до этого не снимался в кино, хотя и мечтал об этом. Правда, меня неоднократно приглашали сниматься в кино иностранные режиссеры, но я всегда категорически отказывался, потому что хотел попробовать свои силы в этом не где-то, а именно у себя на Родине.

Я долго работал над ролью вместе с Рязановым. Это было тяжело, даже мучительно, но дало мне удивительно радостное новое ощущение.