«На съемках „Стариков-разбойников“, — вспоминал Никулин, — мы с Евстигнеевым забавлялись, предлагая Рязанову самые невозможные и неожиданные варианты сценарных эпизодов (по принципу — чем глупее, тем смешнее). В этой игре было не только желание настроить себя на юмористический лад. Мы ждали реакции режиссера, чтобы каждый раз точно знать границу, за которой добрая улыбка рискует уступить место клоунаде. Случалось, в своей игре мы придумывали вещи действительно смешные, вполне пригодные для трюковой комедии. Но Рязанов их отвергал! <…>

Впрочем, не сразу отвергал. Рязанов смеялся и говорил: „Давайте попробуем!“ Мы пробовали, снимали, смотрели на экран и… отбрасывали. Отбрасывали то, что в другой комедии стало бы находкой, а тут — не звучало, было неорганично, потому что для „Стариков-разбойников“ требовался юмор совсем иного плана.

Помню, например, мы снимали сцену, в которой я, старый следователь, без пяти минут пенсионер, вывожу из кабинета молодого нахала, которого играл Миронов: я его гоню вон — он не уходит… На съемку пришел Леонид Гайдай. Посмотрел и предложил: „Юра, ты от него так не избавишься. А ну, выстрели — вверх, конечно!“ Попробовали. Смертельный испуг перетрусившего нахала показался необыкновенно смешным. Я говорю: „Вот исторический момент — один эпизод ставят сразу два комедийных режиссера, — должен получиться двойной эффект!“ Сняли, посмотрели на экране: смешно — но не годится. Из другого фильма эпизод — в контексте не смотрится, выпадает.

Вот такие несовпадения я ощущал в „Стариках-разбойниках“ довольно часто».

(Заметим, что даже если бы описанный «двойной эффект» подошел картине, Рязанов вряд ли оставил бы его в окончательном монтаже. Воспользоваться непрошеной подсказкой другого режиссера (тем более Гайдая — пожалуй, единственного равновеликого Рязанову комедиографа, в какой-то степени конкурента) Эльдар почел бы оскорбительным для своего самолюбия.)

Юрий Никулин припоминал и другие аналогичные ситуации на этих съемках: «Перед тем как идти в музей на грабеж, мы с Евстигнеевым сидим в сквере, мелькают реплики о том, что ради друга каждый из нас готов на самопожертвование, затем следует пауза перед дорогой. Я тихонько говорю: „В путь…“ — и мы уходим… Мы с Евстигнеевым предложили: продолжить последнее — „в путь“, пусть два старика уходят напевая: „В путь, в путь, в путь… А для тебя, родная, есть почта полевая…“

Рязанов смеялся. И публика бы, наверное, смеялась. Но в фильм этот вариант тоже не вошел, потому что с этим бодрым припевом два наших трогательных старика превращались в двух полных идиотов.

Унижать, оглуплять героев режиссер не давал. Я придумал для Мячикова и такой трюк: заняв у героини три рубля (это эпизод из сценария), я встречал у подъезда ее дома бабку, торгующую цветами, брал один букетик, другой, и торговка забирала у меня обратно один из букетов вместе с моей трешкой, не дав сдачи. На экране это выглядело смешно. Но Рязанов отбросил этот вариант по той же причине: не хотел, чтобы лишний раз смеялись над мягкостью и непрактичностью героя.

Весь внутренний гуманистический смысл „Стариков-разбойников“ состоит в том, чтобы защитить, не дать в обиду Человека, отстоять его достоинство. Этим дорога мне работа в фильме Рязанова.

И еще работа с ним дорога мне тем, что дает совершенно новое творческое ощущение. В самом начале съемки Рязанов твердил мне: „Если ты будешь играть Мячикова похожим на кого-нибудь из уже существующих кинематографических героев, я тебя убью… Я хочу, чтобы ты был другим“. Как видите, он не привел свою угрозу в исполнение. Наоборот, после первых просмотров отснятых кусков говорил: „Ты совсем, совсем другой, и это меня очень радует“».