— Ну, Цхарн. — Пати покачала головой, — это все лозунги. В них можно верить, можно не верить. А самое главное — то, что мы все вместе. Ну как вы живете на этом Квирине? Чего ради? Зачем? Вы же — каждый сам по себе. Вот ты говоришь — детей растить… а зачем их растить, если не для общины, не для коллектива? Просто — как животные? Ну ладно, Ландзо, я тебя могу понять… ты просто боишься. Может быть, ты прав. Но вообще-то… Ну скажи мне, ты вот сам-то, своей совестью понимаешь — как нужно жить?

— Не знаю, — сказал я, — я уже ничего не понимаю.

— Ты сказал, что ты вроде охранника. Наша охрана служит Цхарну и Наставнику… а ты кому служишь?

Я задумался — в самом деле, кому я служу?

Непонятно. Зарплату получаю, вот и работаю. Но ведь Оливия сказала тогда: они не могут понять, почему мы служим. Выходит — все-таки служим. Кому?

— Не знаю, Пати… наверное, людям. Квирину. И вообще — людям, — поправился я, вспомнив олдеранок Итиль и Чинзи.

— Людям… это хорошо. Но… ведь должно быть что-то высшее? Люди не могут быть самоцелью.

Она была права. Тем более — для меня. Я не так уж люблю людей. Ну, своих друзей — да. А к большинству я просто равнодушен. Некоторых ненавижу. Нет, не могу сказать, чтобы именно любовь к людям была причиной моих поступков. Тогда — что? Я не хочу, чтобы кто-то страдал. Это да. Но это слишком примитивно. Я хочу, чтобы у всех все было хорошо, и ни у кого, по возможности, не было плохо. При том, что к людям я равнодушен… нет, слишком уж это сложно. Философия какая-то.

— Ты видишь, Ландзо, у вас все иначе… ты знаешь, я счастлива, что родилась и живу здесь. У нас есть Цхарн, у нас есть Община. Мы никогда не чувствуем себя одинокими. У нас есть смысл жизни!

Я вдруг почувствовал, что уходить не хочется. Да, надо уходить… Пати, конечно же, не пойдет со мной — зачем это ей? Она нашла себя, свое призвание и предназначение. Она на своем месте, среди своих… это я — повсюду чужой. Эмигрант.

Вот сидеть бы так, на трубах, у бревенчатой стены склада, и молча слушать голос Пати… и ничего больше. Не двигаться, никуда не идти.

— Ты вот говоришь — звезды. Но ведь человеческие души гораздо важнее и интереснее, чем эти твои звезды, — говорила Пати, будто с упреком. А я вспоминал свои мечты — что, если бы на Анзоре все было так же, как на Квирине…

Не будет. Никогда не будет. Они — совсем другие. Им это не нужно. Они хотят по-своему жить.

— Да, вы живете богато, интересно… Но неужели смысл жизни только в постоянном приобретении, гонке за материальным, расширении жизненного пространства? Даже и дети — зачем, если они так же будут думать только о материальном?

— Это не совсем так, — сказал я, но Пати, кажется, не слышала меня.

— Ну а как? Ландзо? Какой высший смысл жизни квиринцев? Да никакого. И они еще нам хотят навязать свою точку зрения.

— Не хотят, — возразил я.

Да, вот он — Этический Свод. Теперь я понимаю… нельзя изменить жизнь другого народа, даже если очень хочется. Это — другой народ. Психологически другой.

Зачем я стою здесь и слушаю Пати? Ведь опасно… Я шагнул в сторону.

— Пати, ну ладно… что же поделаешь. Я хотел, как лучше. Видишь, ты зря на меня ругаешься — у меня и выбора-то не было. Ладно, я пойду тогда.

Пати не двигалась с места.

Неужели все-таки хочет быть со мной? А может быть, она хочет, чтобы я уговорил ее, убедил? Просто не решается пойти — вот так сразу?

Я вскарабкался на трубу, сел рядом с Пати.