Потом Ингор велел мне встать и снять рубашку — скету, то есть. Мне, конечно, не хотелось этого делать, я вообще раздеваться ненавижу, но что поделаешь? Врач зашел ко мне за спину и остановился.

— Так… а это что такое у вас?

И он ткнул пальцем прямо в болевую точку — надо сказать, точки после качалки остаются очень надолго, хотя и очень маленькие, но болезненные — жуть. Но только если прямо в них ткнуть. Я, конечно, взлетел на полметра.

— Больно?

Я отдышался и объяснил ему все про качалку. Ингор снова зашел за спину. Мне даже страшновато стало — что, если опять ткнет. Но он больше меня не трогал, только осмотрел эти точки тщательно.

— Одевайтесь, Ландзо… в принципе, уже все ясно.

Он сел за монитор и что-то там забормотал. Я оделся. Ингор оторвался от монитора и посмотрел на меня внимательно.

— Вам нужно будет, во-первых, привести биохимию в соответствие с нормой. И перестроить все эти ваши рубцы на легких, на костях. К тому же у вас нарушения мозгового кровообращения. Чтобы с этим разобраться, я приготовлю вам индивидуальные капсулы… Госпитализация не понадобится, справимся так. Но я бы очень рекомендовал вам психотерапию. А вот эти ваши… точки на спине. Если это то, что я думаю — мы пока ничего не сможем с ними сделать.

— Да они сами пройдут через несколько лет… а что это такое? — спохватился я.

— Пока я не могу сказать точно. — Ингор покачал головой, — позже. В следующий раз.

О насечках на запястье он больше не упоминал.

Я полюбил бродить по Набережной днем.

Делать-то особенно нечего.

Про учебу я еще не рассказывал — учиться здесь вообще плевое дело. Надеваешь на голову мнемоизлучатель, такой обруч будто металлический. Включил. Через полчаса снял — и уже все знаешь, что нужно. Информация переписывается прямо в мозг, как будто наш мозг — это компьютер (впрочем, так оно и есть отчасти). Ну правда, потом надо все-таки потренироваться — например, порешать задачки или физические упражнения поделать.

Я занимаюсь по программе, не торопясь. Часа четыре в день всего, да и из них два часа на физические упражнения — выдали мне какой-то комплекс, а еще я на тренажере занимаюсь в спортзале нашего дома. Изучаю все подряд — чтобы сдать экзамен на общее образование, а потом уже можно будет выбрать профессию. Изучаю математику, физику и астрофизику разную, основы навигации (это очень здорово и интересно), информатику, историю разных миров (тоже очень поучительно!), искусство и литературу Квирина и еще других миров, три космических языка, биологию, генетику и многое, многое другое, чего только я не изучаю, в общем.

Но это не так долго, а больше-то делать ничего не надо. По дому — никаких забот. Деньги сами на счет поступают… короче говоря, заняться нечем.

И — все время один. Все время. Как-то мне Рица позвонила, поинтересовалась, как и что… но и я, и она почувствовали — не о чем говорить. Она явно куда-то рвалась, торопилась уйти. Рассказать о своей жизни не могла — слишком уж все это мне чуждо, непонятно. Так, обменялись новостями — и разбежались.

Сэйн звонила два раза. С тем же эффектом. Спросила, как дела, не нужно ли чего… убедилась, что все в порядке, и… о чем еще говорить-то?

Никого у меня не было на этой планете. Все хорошо, еда, деньги, развлечения — сколько угодно. Образование — такого ни в одном Магистерии не получишь. Только вот нет никого рядом. Все время один. И часто возникает такое чувство, что все это — вкусная еда, фильмы, книги — нужно только для того, чтобы отвлечься, забыться… забыть что-то главное, тревожащее, мучащее. Как будто внутри рана открытая, неизлечимая, и все время стараешься чем-нибудь заняться, чтобы не думать о ней, не замечать боли.