Замечательные женщины работали в Грин-Вэлли, и вовремя редких полуночных сборищ, когда вся компания наслаждалась горячим какао, Энн полюбила их не меньше, чем Мальвину Уормсер и Мейми Богардес.

Энн с успехом работала в тюрьме. Ее воображению уже рисовались тюрьмы будущего в виде некоего сочетания больницы, ремесленного училища, психоаналитической лаборатории и старинного английского сада. Она добьется влияния. Она заставит членов законодательных собраний понять, что больные духом требуют более неустанных забот, чем больные телом.

В течение года — все это время она жила главным образом верой, бульоном и преподаванием — Энн изучала социологию, в частности криминалистику, в аспирантуре Колумбийского университета и три раза в неделю вела занятия в исправительном заведении для женщин. Она снимала квартиру пополам с Пэт Брэмбл, которая подвизалась теперь в качестве агента по продаже недвижимости, но все еще сохраняла девственность и очарование дикой розы. Впрочем, когда Пэт нужно было заставить клиентов произвести окончательный расчет, аромат дикой розы бесследно улетучивался. И каждую субботу Энн ухитрялась провести вечер в блаженной праздности с Пэт, Мальвиной Уормсер или с Линдсеем Этвеллом.

Когда Энн возвращалась из Европы, Линдсей прислал ей радиотелеграмму на борт корабля. Он часто приходил к ней, но был таким же безобидным, как любезные молодые люди из тех «многообещающих молодых людей», так никогда и не выполняющих этих обещаний, которые вечно торчали в квартире Пэт и помогали мыть посуду в благодарность за ужин. Вначале Энн возмущалась (этого не чужды даже женщины, мечтающие сделать карьеру), что Линдсей явно не считает ее достойной ухаживания, но вскоре поняла, что он просто устал. Он воевал, вечно с кем-нибудь воевал. То он участвовал в войне миллионов между железной дорогой и угольной шахтой; то вел дело о завещании, в котором одна шайка расточителей пыталась отнять у другой шайки расточителей состояние, выжатое скончавшимся скрягой из патентованных средств; а порою — правда, это бывало не часто — оспаривал постановление суда против какого-нибудь профсоюза. Когда Линдсей вел такие дела, Энн давала волю своим радикальным взглядам и страшно радовалась, а он со вздохом говорил: «Да, они славные ребята, эти профсоюзные лидеры, но в нынешнем году они совершили большую ошибку. Они не сумели напять таких здоровенных головорезов, как коммунисты, и поэтому их стачка провалилась».

Линдсей являлся в квартиру, совершенно изнемогая от усталости. Казалось, общество Пэт, не менее общества Энн, приносило ему мир и покой. Вскоре он переставал тереть воспаленные глаза и бормотал: «Не могли бы вы обе составить мне компанию на сегодня?» Он возил их по ресторанам, о существовании которых они в жизни не слыхали, в тайные бары — порождение сухого закона, — с настоящими винами, доставленными контрабандой на французских грузовых судах. Прощаясь, Линдсей говорил: «Спокойной ночи» — и ласково целовал обеих.

Энн лежала без сна — всего минутку, не больше, — чтобы помечтать о своей дочери Прайд. Ведь она, пожалуй, похожа на Линдсея.

Но истинным кладом, который обрела Энн в том году, был не Колумбийский университет, не ее ученицы-заключенные и даже не Линдсей Этвелл, а доктор Джулиус С. Джелк, профессор социологии вышеупомянутого университета.

Это был настоящий пивной бочонок на ножках, любитель бильярда, портвейна, Джеймса Брэнча Кэбелла и белых замшевых туфель.