С ужасом выслушав Энн, миссис Битлик возопила:

— В жизни не слыхивала подобных гадостей! Мисс Виккерс, мне очень неприятно это говорить, но у вас грязные мысли! По-моему, вам не следует оставаться в этой тюрьме! Лучше бы вам отсюда уехать! Страшно подумать, какое влияние вы можете оказать на заключенных! Гомо… Я об этом читала, но никогда в жизни не видела человека, который осмелился бы произнести это гнусное слово вслух!

— Что за вздор! — сказала Энн и пошла прочь, и с этого дня миссис Битлик стала смотреть на* нее волком.

И вот молоко снова начало синеть, а когда Энн еще раз попросила дать ей людей для уборки камер, ей отказали. Она не знала, что делать. Преодолеть стену общественного равнодушия и узаконенной ненависти было ей не под силу. Потребовалось некоторое время, чтобы она с этим смирилась. В ней жила смутная, почерпнутая, очевидно, из романов уверенность, что решительный и высоконравственный герой в последней главе всегда побеждает непобедимое.

Было бы приятно сообщить, что, хотя персонал смотрел на Энн с возмущением, быстро переходившим в ненависть, арестантки, напротив, были преисполнены живейшей к ней благодарности.

Н ичего подобного. Какой-нибудь час они радовались, что в камерах стало чище, какой-нибудь день наслаждались более разнообразной едой… хотя большинство предпочло бы не лимонный сок и зелень, а булочки с кремом. Потом они забыли.

К счастью, Энн была опытным профессиональным реформатором. В Корлиз-Хуке она усвоила две истины — что не следует ожидать благодарности и что люди, ожидающие благодарности — вечные дилетанты и вечные эгоисты. Она была так же равнодушна — скажем, почти так же равнодушна — к мнению людей, ради которых она добивалась «реформ», как хороший хирург к мнению больного о его профессиональной сноровке.

Ее даже не слишком раздражала ненависть сослуживцев, которых она столь безуспешно пыталась перехитрить.

«Нет, — размышляла она. — Неправда, что женщины менее эгоистичны, жестоки и бессердечны, чем мужчины. В нас достаточно мужской силы! Я бы с удовольствием подвергла пыткам миссис Битлик!.. Нет! Нет! Ты начинаешь втягиваться. То же праведное негодование, что и у нее! Порвалась связь времен, и мы, женщины, должны не только восстановить ее, но и захватить с собою несколько миллионов таких, как миссис Битлик. Неважно, сколько мне удастся сделать здесь, в Копперхеде, но я так или иначе испорчу им всю музыку, когда уеду отсюда и поведаю обо всем миру!.. Как меня тошнит от запаха карболки!»

ГЛАВА XXIX

Несмотря на все умение заговаривать зубы миссис Битлик и забавлять миссис Кэгс, Бэрди Уоллоп попала в беду.

У Бэрди был, как она выражалась, «дружок». И надо сказать, что среди арестанток она была не единственной такой счастливицей. В этих женщинах, казалось бы, полностью изолированных от мужчин каменными стенами, железными решетками и матовыми стеклами, тяга к мужчинам была сильнее, чем даже мечта о еде и о свежем воздухе. Энн слышала, как во время послеобеденной прогулки по двору, в тот единственный час, когда заключенным разрешалось разговаривать, арестантки без умолку болтали о мужчинах — что «он» сказал, как «он» целовал, как щедро «он» угощал в ресторане и с каким нетерпением «он» будет ждать у тюремных ворот. Перед этим извечным биологическим инстинктом все ухищрения властей оказывались бессильными.

Оставалось лишь удивляться, сколько мужчин умудрялось проникать в этот женский монастырь. По коридорам слонялись стражники, то и дело заглядывая в рубашечную мастерскую, где в знойные дни второго лета, которое проводила здесь Энн, женщины сидели, расстегнув ворот форменных платьев.

Обслуживавшие тюрьму арестанты — плотники, водопроводчик, фотограф, специалист по снятию отпечатков пальцев, — явившись в женское отделение, почему — то никак не могли закончить свою работу до тех пор, покуда стражники не выталкивали их за дверь, и целыми днями в нишах и темных закоулках коридоров раздавался приглушенный шепот и смех.