И доктор Геррингдин углублялась в увлекательные статистические расчеты, свидетельствовавшие о перио — личности страсти и низводившие очарование Джульетты до ряда крестиков в календаре Ромео.

Энн становилось не по себе. Ничего нового в этом для нее не было. Еще слушая курс физиологии в Пойнт — Ройяле, она узнала о посторонней, не имеющей к ней отношения вещи, именуемой «полом». Она слышала, как Мальвина Уормсер говорила о проститутках мужского и женского пола, о темных пропастях, скрытых за серебряной завесой каждого храма. Но между мудрой и уютной Мальвиной Уормсер и смакующей эти вещи Беллой Геррингдин была такая же разница, как между отцом Энн и Лейфом Резником. Конечно, Мальвина и отец были гораздо более порядочными людьми. «Но мудры ли они? — гадала Энн. — Нет, дело не в этом, — уверенно отвечала она себе, — просто у них никогда не было склонности к самолюбованию».

— Послушайте! — обратилась она к доктору Геррингдин. — Почему надо все время говорить об извращениях? Мы ведь все не настолько наивны, чтобы думать, будто детей находят под капустой.

— Да, радость моя, но вы настолько наивны, что думаете, будто дети родятся обязательно! И в каком смысле «извращения»? Разве можно называть извращением то, что, встречаясь постоянно, становится статистически достоверным? Существуют дикие племена — это по части твоего путешественника, Нелл! — которые считают неприличным смотреть, как другие едят. Нам это непонятно. Всякое проявление пола так же нормально, как есть пищу, переваривать ее и извергать из себя.

— Возможно. Но почему-то мы не говорим все время о еде и не прячемся по углам, чтобы шептаться о ней! — возражала Энн. — Если бы мы только и делали, что разговаривали о еде, было бы очень скучно. Существуют на свете толстяки, готовые часами рассказывать о чудесных трюфелях, которые они ели в Дижоне, и о почках, которыми они обжирались в Барселоне. Вам они нравятся? А вообще, нормально это или нет, но, по-моему, человек, который считает, что есть бифштексы наивно, и питается исключительно пряностями и камамбером, теряет в жизни очень много приятного!

— Энн, милая девочка, я всегда утверждала, что деятельность на ниве социальных преобразований сродни богословию. Вы прибегаете к типичной уловке проповедников, выдавая метафору за аргумент.

Если у Энн изыскания Беллы Геррингдин в области половых извращений вызывали раздражение, то Элеонора слушала, как завороженная, и под этим гипнозом стала откровенной.

— Я согласна с тобой насчет мужчин, Белла, — сказала она. — Они свиньи. Я не могу обойтись без них…

— О, когда-нибудь ты прозреешь!..

— …но они мне отвратительны. Хуже всего, что каждый из них, давая волю похоти, с жеманством старой девы делает вид, будто ничего не происходит. Они будут целый вечер шляться за тобой по пятам с отвисшей губой, а ты не должна ничего замечать. Но если женщина достаточно прямодушна и позволит себе намекнуть, что она не прочь сделать то, чего им больше всего хочется, они будут шокированы. Женщина не должна иметь страстей! Сиди и дожидайся, пока они начнут многозначительно покашливать, а потом разыгрывай удивление, словно только сейчас поняла, чего они добиваются. А если в один прекрасный вечер они вдруг ощутят себя благородными и добродетельными и не найдут у тебя поддержки, как они возмущаются, с каким целомудрием и жестокостью! Хотя двадцать четыре часа назад ты и видела их в самом непотребном виде.

— Разве я тебе не говорила всего этого? — промурлыкала доктор Геррингдин и, подойдя к Элеоноре, взяла ее за подбородок, запрокинула ее голову и улыбнулась, глядя ей в глаза.