– Вы видели бои? – напряженно спросил Мирский.

– Мы видели пылающую Россию. Вся Европа в огне.

– Кто из вас говорит по‑русски? – резко спросил Мирский, оглянувшись на Лэньера и Егера.

– Мы оба, – ответил Лэньер.

– Значит, ваши страны побеждают?

– Нет.

– Мы все свиньи, – сказал Мирский.

Плетнев покачал головой.

– Мы исполнили свой долг, товарищ генерал. Мы совершили героическую…

– Сколько кораблей осталось? – прервал его Мирский.

– Четыре, – сказал Плетнев. – А сколько людей уцелело здесь?

Лэньер, Егер и майор Анненковский ждали ответа Мирского.

– Здесь двести – нет, около ста восьмидесяти, – Мирский хмуро посмотрел на Лэньера. – Я не знаю, сколько людей в других камерах. Может быть, всего около семисот. Генерал Сосницкий умер вчера.

– Значит, теперь вы – старший, – заявил Плетнев.

– Мы можем прямо сейчас начать переговоры, – сказал Лэньер. – Я не вижу никакой необходимости продолжать борьбу.

– Да. – Мирский обвел взглядом поле, медленно качая головой. – Если мы – это все, что осталось… Воевать бессмысленно.

– Земля не погибла, полковник. Она очень тяжело ранена, но не погибла.

– Откуда у вас такая уверенность?

– Да, откуда? – переспросил Плетнев по‑английски. – Значит, вы связывались со своим руководством?

– Нет, – возразил Гарри. – Я читал и видел, как все произошло. Это долгая история, генерал Мирский, и я думаю, пришло время, чтобы об этом стало известно всем.

Пока тела лежали там, где их настигла смерть, русским был гарантирован доступ в первые четыре камеры – в ответ на гарантии доступа западного персонала в комплексы и к нулевому лифту первой камеры. Договорились, что пути передвижения будут патрулировать совместные группы. После этого соглашения обломки и трупы у южного купола и у скважины были убраны, а оставшимся русским транспортникам разрешили стыковку.

Переговоры велись в первой камере, в кафетерии первого научного комплекса. Половина жилых помещений второго комплекса была временно отдана русским. Белая разделительная линия между секторами охранялась с одной стороны пятью морскими пехотинцами, с другой – пятью усталыми десантниками.

Русские подчеркивали, что могли бы вывести большую часть своих солдат из первой камеры и претендовать на большой участок в четвертой.

Герхардт беседовал – с помощью Лэньера и Егера с Мирским. Полковник Велигорский – мрачный статный человек средних лет с черными, как смоль, волосами и зелеными глазами – давал Мирскому советы политического характера. Майор Белозерский все время крутился неподалеку. Третий замполит, майор Языков, был направлен в четвертую камеру в составе русской инспекционной группы.

Они работали в течение всего вечера второго дня перемирия. Во время перерыва на кофе и обед в дверях кафетерия появился Киршнер вместе с гостем и двумя охранниками. Лэньер взглянул на вошедших и медленно опустил чашку с кофе.

– Похоже, вы не слишком нуждаетесь в помощи, – улыбнулась Джудит Хоффман.

Она была бледна, волосы находились в необычном для нее беспорядке. На ней был большой – не по размеру – комбинезон. Одна рука была забинтована, в другой она держала ящик для личных вещей с челнока. Не говоря ни слова, Лэньер оттолкнул кресло и, подойдя к Джудит, крепко обнял ее. Русские смотрели на них с легким удивлением; Велигорский что‑то прошептал Мирскому, и тот кивнул, выпрямившись в кресле.