— Так вот, этот человек родился в семье школьного учителя. Моего коллеги. Отец этого учителя был качаком, и все об этом знали. Во времена Тито за семьёй наблюдало УГБ. Но это не мешало им воспитывать детей в духе албанских воинов…

Снова глубокий вдох и долгая пауза.

— Я очень жалею, что у Тито не получилось… — сказал он. — Слишком много противоречий, слишком много конфликтов и крови… при нём нам, албанцам, жилось лучше, чем за последние несколько сот лет, на собственной земле. И всё равно люди продолжали взращивать детей в духе ненависти… знаете, мы ведь общались с его родителями. Лично. Они ненавидели сербов, до глубины души. Я же не представляю, как можно ненавидеть человека, с которым ты даже не знаком, только за его национальность… А Шабан и его жена Захида говорили про зверства, которые случились на этой земле полсотни лет назад — и вот, история повторилась… когда твоё сердце никак не может закончить войну — она обязательно придёт в твой дом!

Ещё одна пауза. Я заметил, как в уголках глаз старика блеснули слёзы.

— Адем Яшари старался воевать благородно, хотя тоже, конечно, ненавидел сербов. Он не трогал гражданских. Нападал со своей бандой только на сотрудников полиции и военных… старался изо всех сил увлечь молодёжь, завлекал деньгами, которые непонятно откуда у него водились. После очередного нападения за него взялись всерьёз… они пришли сюда, в Преказ, на военной технике, с танками… их было несколько сотен. Ему давали возможность сдаться, но он всем своим приказал держаться до конца и… с ним была вся его большая семья. Женщины. Дети. Его сын, которому исполнилось двенадцать. Они убили всех… вообще всех… не разбираясь больше…

Я видел, как старик сжал челюсти. Потом он судорожно вздохнул и продолжил:

— Они требовали, чтобы родственники забрали тела. Но люди были испуганы. И тогда они просто вырыли большой ров и свалили всех туда, вповалку… женщин и детей. У всех на виду… раньше народ не хотел воевать… это никому не надо… все хотят обрабатывать поля, растить детей… в эпоху Тито мы узнали, что такое мирная жизнь, и научились это ценить. Такие, как Адем долго пытались поднять народ на кровавую борьбу — но знаете что? У них мало что выходило. Никто не хотел добровольно записываться в его УЧК… а после его смерти всё изменилось. О той ночи теперь знает всё Косово, и много молодых людей не остались равнодушными. Теперь в УЧК очередь добровольцев, а сам Адем стал новым символом сопротивления.

Мы проехали деревеньку, где разворачивались описанные Бекимом события. Теперь впереди виднелись окраины городка, расположенного у самого подножия холмов, поросших местной разновидностью карликового дуба.

— Сотни людей. Может, тысячи — сейчас ушли в лагеря в Албании: Кукеше, Тропойе, Байрам Курри. Их учат войне. А те, кто пришли после Адема — совсем не такие благородные… Хашим Тачи — настоящий головорез. Про лагерь Лапушник возле Глоговаца ходят страшные слухи — а он там устанавливал порядки… когда ополченцы вернутся из лагерей будет большой пожар… самое плохое, что случившееся разрушило границы. Я не знаю, что они будут делать с сербами — но всем, с кем я был знаком лично, советовал уехать как можно скорее, особенно семьям с детьми… будет совсем плохо, и остановить это сейчас невозможно. Будет как в Боснии. Может, хуже…

Старик замолчал, глядя на дорогу слезящимися глазами.

— Что это за город? — спросил я.

— Скендерай, — ответил он. — Раньше он назывался Сербицей. Но сейчас так больше никто не говорит. Сейчас сюда сербская полиция старается не заезжать. Пока нет армейских усилений. Поэтому мы и поехали таким путём.

— Ясно, — кивнул я.