— Да ты проходи, руки мой. Голодный же небось!

— Пап, да я сам разогрею. Время первый час! Отсыпайся иди, завтра наговоримся.

— Я ещё хотел чего-то взять отпраздновать — но у нас опять с зарплатой швах… и пенсию задерживают. Слышал в новостях, что с бюджетом творится? Обещают этот… как его… секвестр! Вот и попали под него, наверно…

Этот его оправдывающийся тон мне и тогда-то было слушать тяжело. А сейчас так вообще невыносимо.

— Не беспокойся, — ответил я, стараясь не выдать эмоции. — Теперь всё хорошо будет. Обещаю.

— Ладно-ладно… вот отдохнёшь, а там учись уж!

Кот потёрся о мои ноги, потом поднял голову и пристально посмотрел мне в глаза. Потом отступил и вальяжной походкой двинулся в комнату.

Я скинул кроссовки и, захватив пакет с формой, которую планировал постирать, пошёл в ванную, руки мыть.

Отец к себе не шёл. Ждал меня в коридоре. Я же с досадой смотрел на пластиковый агрегат, похожий на корыто, с моторчиком сбоку, установленный на специальной подставке у ванны. Блин, и точно: первая машинка-автомат у нас появится только в девяносто восьмом, когда отцу начнут пенсию регулярно платить.

Проблема. Чтобы камуфляж (или, как принято говорить, «комок») отстирать, его замачивать нужно было. Прямо сейчас.

— Что такое? — спросил он, когда заметил, что я мешкаю.

— Да ничего. Форму замочить надо. У нас повседневная — камуфляж. А в лагерях и полевые выходы были, и штурмовые полосы…

— А-а-а, ну давай я…

— Пап, иди лежать! Давай я тебе чаю сделаю, а? Без сахара, чтоб живот не тревожить.

Отец внимательно посмотрел на меня. Он явно собирался что-то сказать — но я не помнил, о чём тогда шла речь. Вроде бы ничего такого значимого не было… может, моё поведение изменилось — и это снова меняет содержание разговоров?

— Маман не видел? — вроде как небрежно бросил он.

Я глубоко вздохнул и тут же чуть не рухнул от головокружения. Нет, так нельзя: надо срочно чего-то сожрать. Или хотя бы выпить сладкий чай для начала.

— Ты опять ей звонил? — поинтересовался я.

— Ну да… а чё ж нет-то? Мать всё-таки… а тут присяга… такое дело…

Я выключил свет в ванной и пошёл на кухню. Отец последовал за мной.

— Не стоило, пап… — сказал я мягко. — Там… давно всё понятно.

Отец глубоко вздохнул и сел, вроде как невзначай потрогал грудь с левой стороны.

Именно сердце его и доконает. Необследованные вовремя сосуды, несделанное вовремя шунтирование… а ведь его готовы были в Бурденко принять! Врачи говорили, что ещё лет десять можно было давать с очень большой степенью вероятности.

— Ты не держи на неё зла…

— Пап, да в мыслях нет, — улыбнулся я. — Я благодарен ей за всё. А остальное… что ж, если она счастлива, то это хорошо.

— Вот и правильно мыслишь, — улыбнулся отец.

Конечно, раньше я говорил куда более резко. И в выражениях не стеснялся. Не понимая, что делаю только хуже единственному оставшемуся у меня по-настоящему близкому человеку.

Мама ушла от нас три с половиной года назад. Мне было тринадцать, и случившееся для меня стало полной неожиданностью.

Да, родители всё чаще ругались. Мама жаловалась на безденежье и неустроенность. Выговаривала отцу. Тот пытался что-то делать — но, видимо, действительно бывают такие люди, которые совершенно не приспособлены к жизни в эпоху дикого капитализма. Он пытался честно зарабатывать деньги, как его учил всю жизнь мой дед — убеждённый коммунист. Разумеется, безо всякого успеха. Потому что в ту эпоху деньги не зарабатывали — их делали.