— Не узнаешь, пока не испытаешь. Но что с вами стряслось, София? Кому вы боитесь довериться?

— Все это глупости, пустяки. — Она сплела пальцы и взглянула на меня смущенно и растерянно. — Извините, Бруно. Зря я вас побеспокоила.

— Никакого беспокойства… — Я замер: из-за двери послышался скрип половиц, хотя я не слышал, чтобы кто-то поднимался по лестнице.

— Ступайте! — Она подтолкнула меня к двери. — Я уйду потом, когда станет безопасно. Я давно в колледже, все ходы и выходы тут знаю, — через силу усмехнулась она. — И, Бруно, простите меня… ну, вы понимаете…

— Это мне следует просить прощения, я злоупотребил… — Я замолчал, не зная, что сказать.

— Вам не за что просить прощения. — Теперь она уже почти кокетничала. — Это я во всем виновата. Меня с первого дня потянуло к вам, но сейчас ничего нельзя поделать, это не в моей власти. Если выдастся случай, я все объясню, а теперь идите, пока отец не прислал за вами.

Я еще раз легонько сжал ее плечо, не зная, что делать, как с ней распрощаться. Она привстала на цыпочки и не поцеловала — клюнула меня в щеку.

— Вы правда сумеете выбраться? — Я остановился у двери.

Она кивнула:

— Выжду еще немного и удеру. К тому времени все будут ужинать.

— А опасность, о которой вы говорили?

Она прижала палец к губам и кивком указала мне на дверь. Я распрощался с ней взглядом и прикрыл за собой дверь, сердясь на Флорио, хотя это и было несправедливо. Но надо же было ему подвернуться так не вовремя!..

Колокол тем временем уже замолчал, квадратный двор опустел, из-за высоких окон столовой, озаренных огнем множества свечей, доносились голоса. Я нехотя двинулся следом за Джоном Флорио, а в мыслях моих была одна лишь София.

После ужина я вернулся к себе в комнату поразмыслить, как бы устроить встречу с Софией и все обсудить наедине. Ее страхи не казались мне пустыми: если, как я подозревал, ей было известно что-то о смерти Роджера Мерсера, то казалось вполне вероятным, что девушке угрожает серьезная опасность; тем более если Роджера убили только затем, чтобы заставить его замолчать. Но о ком она говорила? Кому не решалась доверить свою жизнь? И этот поцелуй… Я стоял перед камином и смотрел на свое отражение: небритый, волосы растрепаны. Этот человек в зеркале меня не порадовал, я даже рассердился на него за его за напористость и грубость: девушка пришла к нему за помощью, просила выслушать, а он набросился на нее, как жеребец. Но тот, в зеркале, казалось, возражал: она сама этого хотела, она сначала ответила на поцелуй, и лишь потом угрызения совести или девичья стыдливость заставили ее оттолкнуть меня. И она призналась, что ее тянет ко мне. В чем же заключалось препятствие? Не в прежнем ли ее увлечении? И не с этим ли связаны ее страхи? Черт бы побрал Флорио, вновь повторил я, хотя вообще-то этот приветливый молодой англо-итальянец мне скорее нравился — он легко и весело болтал за ужином, пока старшие члены колледжа сидели погруженные в свои мысли и бросали мрачные взгляды на опустевшее кресло Мерсера.

Я все еще вел беседу с зеркалом, когда дверь в мою комнату распахнулась — на этот раз без стука и прочих церемоний — и дверной проем заполнила высокая фигура Сидни: с одного плеча свисает короткий зеленый плащ, в правой руке — бутылка вина.

— Я удрал от поляка! На сегодня я свободен! — радостно возвестил он, захлопнул дверь и зубами выдернул пробку из бутылки, в то же время оглядывая комнату в поисках кружек или стаканов.

Не обнаружив ничего подходящего, он развалился в кресле у окна и отхлебнул прямо из горлышка.