На заутреню я не пошел, с меня вполне хватило и одного посещения англиканской церкви. Утро я провел с книгой у окна в надежде заметить Софию, если она, по своему обыкновению направляясь в университетскую библиотеку, пройдет через двор. Я понимал, что ректор не позволит мне поговорить с дочерью, если я попрошу у него разрешения, но надеялся, что София отважится прийти в библиотеку, пока все студенты в церкви и на занятиях. Но что, если отец лишил ее и этой привилегии? Сам я лишил себя привилегии позавтракать, и мой желудок громко протестовал, но я решил не отлучаться на поиски пропитания — еще, чего доброго, упущу Софию.

Незадолго до девяти часов она вышла из апартаментов ректора — не глаза, но почему-то вдруг вздрогнувшее сердце предупредило меня о ее приближении. Я торопливо схватил плащ, собираясь бежать ей навстречу, но девушка шла вовсе не в библиотеку, да и одета она была сегодня особенно нарядно. Решительным шагом София направлялась к привратницкой.

Я поспешно запер дверь комнаты. Хотя зачем? Ничего ценного там не было: бумажку с шифром я сунул в карман, тяжелый кошелек — аванс Уолсингема — подвесил к поясу. Тоже глупо: если нападут бандиты, я разом лишусь всего, но зато могу больше не опасаться обыска в свое отсутствие. Скатившись вниз по ступенькам, я побежал через двор к арке ворот, скользя на влажных камнях, но, когда я выскочил за ворота на Сент-Милдред-Лейн и глянул по сторонам, Софию нигде не увидел. Идти так быстро, чтобы успеть свернуть за угол, она никак не могла, стало быть, я неправильно определил, куда она шла. Я вернулся на территорию колледжа, прикрыл за собой ворота и тут услышал негромкий женский голос — он доносился из привратницкой.

Деликатно постучав, я приоткрыл дверь и увидел Софию. В своем роскошном праздничном платье она стояла на коленях на сыром полу, обнимая голову старой псины. При виде меня девушка улыбнулась, вежливо, но несколько холодно, словно мы встречались только на официальных мероприятиях, и вновь полностью сосредоточилась на собаке, гладя ее, ласково играя ее ушами. Та негромко урчала от удовольствия, все глубже зарываясь мордой в юбки Софии.

Вот бы и мне превратиться в пса, подумал я, но тут же осадил себя: кобель ты! Старый, кобель!

— Доброе утро, доктор Бруно! — приветствовал меня Коббет, не вставая из-за стола. — Куда-то вы нынче спешите?

— Нет-нет, я… доброе утро, мистрис Андерхилл, — поклонился я.

София быстро глянула на меня — теперь ее лицо почему-то сделалось озабоченным, улыбка исчезла.

— Доктор Бруно. — Вместо приветствия она равнодушно произнесла мое имя и продолжала, обращаясь к привратнику: — Мне кажется, бедняжка Бесс слепнет.

Должно быть, София стыдится меня после вчерашнего, подумал я.

— О да, немного ей уже осталось, — подхватил Коббет, давно, видимо, смирившийся с этой мыслью. — София привязалась к собаке, — добавил он, как будто я сам этого не видел.

Меня удивило другое: с какой фамильярностью слуга в лицо называл по имени дочь ректора. София заметила мой взгляд и усмехнулась:

— Доктор Бруно, вас удивляет, что Коббет именует меня не «мистрис Андерхилл»? Когда мы переехали в Линкольн, мне было тринадцать, а брату четырнадцать. У нас не было тут сверстников, у членов колледжа детей нет, и мы их основательно раздражали, а Коббет и его жена были с нами ласковы. Мы целые дни проводили здесь, болтая и играя с Бесси. Да, Коббет?

— Ага, отвлекали меня от исполнения долга, — любовно проворчал старикан.

— Не знал, что у вас есть жена, — заметил я.

— Теперь уже нету, сэр. Господь прибрал ее пять лет тому назад. Годами она обстирывала колледж — отличная была прачка, сэр.