— Кто же такое болтает?

— Да его же люди тоже баяли. Стояли они на Волге, а там в лесу колдунья жила, так он к ней часто шастал.

— Всё это пустое… Он в Бога верит. Как истово молился на обручении и на молебне…

— Одно другому, бают, не вредит.

— Разве что… А, кстати, Домаша, ты не узнала о цыганке-то?

— Это о Мариуле-то?

— Да.

— А тебе с чего это, Ксения Яковлевна, она на память пришла?

— Да вот о колдунье ты заговорила.

— Да разве она колдунья?

— Ну гадалка, верно, ты, кажись, что-то болтала.

— Я думала, что гадать она умеет, цыганки-то на это горазды, а тогда ещё ничего нам, что будет, неведомо было, я тебе и сказала о Мариуле. Потом, как всё объяснилось, до Семёна Аникича дошло, он согласие своё дал, обручили вас с Ермаком Тимофеевичем, я об ней и думать забыла.

— Жаль… — разочарованно произнесла Ксения Яковлевна.

— С чего жаль-то? О чём же гадать теперь?

— И тебе не о чем? — лукаво посмотрела на неё молодая Строганова.

— Мне-то и подавно.

— А об Яшке?

— Я об этом и думать забыла. Мекаю так: если бы с ним стряслась беда, так сердце-вещун мне сказало бы, а коли молчит оно, так, значит, попросту он шатается по белу свету. А коли так, не стоит он моей думушки.

— И злая же ты, Домаша!

— На дурных и надо злой быть.

— Нет, я бы всё простила Ермаку, — задумчиво сказала Ксения Яковлевна.

— И ничего нет в том доброго, — с жаром заговорила Домаша. — С их братом нашей сестре тоже держать ухо востро нужно, раз помилуешь, они тебе на шею сядут и поедут. Тогда аминь. Прощай, вольная волюшка.

— Коли любит, и воли ненадобно.

— Так ведь и для него так же.

— Вестимо.

— А они норовят нас покорить, а самим быть хозяевами.

— Да ведь испокон веку так…

— А я на то не согласна.

— Так гадать тебе не о чем? — вдруг спросила молодая Строганова, видимо, совершенно не заинтересованная вопросом, кто будет у них главой, Ермак ли или она…

— Ровненько не о чем.

— А мне так есть о чём.

— О чём бы это?

— А хоть бы об Ермаке.

— Что гадать-то об нём? Крошит он теперь, чай, нечисть на обе корки, вот и всё. Скоро, чай, и назад воротится.

— Это как ещё сбудется…

— Да уж поверь мне.

— Верю я тебе, а всё же погадать бы я не прочь.

— Хорошо, я прознаю про Мариулу-то.

— Когда?

— Да хоть сегодня же. Антиповна с ней в дружестве.

— Ну!

— Верно слово. Сколько раз видела их вместе, душевно так беседуют.

— А Мариула-то что делает?

— В прачках она.

— И не скучает?

— Чего же ей скучать?..

— Чай, всё же к своим привыкла.

— Не любит она их, сказывают.

— А ты с ней не говорила?

— Не видала даже путём. Я в людскую избу-то забегаю в год раз по обещанию. Да она, бают, дикая… Только с Антиповной да ещё кой с кем и беседует, а то всё молчит или песни про себя мурлыкает, да и песни-то непонятные…

— Не нашенские?

— Нет. Сказала: разведаю…

— И раньше тоже сказывала.

— Да раньше-то тут такое пошло, что не до неё было, а кроме того, я мекала, что она не надобна.

— Нет, очень надобна… — вздохнула Ксения Яковлевна.

— Теперь уже сделаю, покойна будь.

Полонянка оказалась старательной и прилежной бабой, молчаливой, но услужливой, «сурьёзной» — как говорила о ней Антиповна.