— Ничего, ничего, это я, доченька, от радости… — сквозь слёзы прошептала старуха.

— Однако как же это? В толк не могу взять я… — проговорила Домаша.

— Садись, моя дорогая дочушка, я тебе всё поведаю, — сказала Мариула, обняв девушку, и направилась с нею к лавке.

Домаша молча повиновалась. Какое-то внутреннее чувство подсказывало, что перед ней действительно её мать — она узнала это по ощущению от нежного поцелуя Мариулы, а теперь даже в чертах её лица виделось что-то родное.

Мать и дочь сели на лавку. Старая цыганка несколько минут молчала, собираясь с мыслями, чтобы начать свою грустную повесть.

— Не гляди, доченька, что я седа и совсем старухой выгляжу, не лета, а горе меня состарило. Мне ещё сорока нет, а вот какова я…

Старуха остановилась и выпрямилась, как бы желая дать убедиться собеседнице, как она действительно выглядит.

— Лет двадцать тому назад, а може, и более, — начала рассказывать Мариула, — кочевали мы с табором не здесь, а далече отсюда. Где, я и не помню, только налетела на нас татарская сила. Многих прикончили, других разогнали, а меня с отцом в полон взяли. Была я тогда по пятнадцатому году. Татары нас увели с собою. Гнали нас и пешком, и на лошадях везли, и очутились мы за Каменным поясом. Приглянулась я их поганому князьку, захотел он меня за себя взять… А мы с отцом в Бога да во Христа верили, я-то была что, несмышлёная, делай со мной, что хочешь. Ну а отец за меня в заступу пошёл, да тем и погубил себя. Убили его нехристи, и стала я женою князька. Прожил он со мною годов пять, я ему прискучила, и подарил он меня одному из своих воинов. Стала я женой другого. А между тем была на сносях от князька. Родила я так через полгода девочку, тебя то есть. Невзлюбил тебя новый муж мой. Всячески извести хотел, только я тебя пуще глаза хранила, а въявь-то убить не решался он, князька своего боялся. Так прошло около двух лет. Наши люди набегом пошли на здешние места. Жёны-то в юртах оставались, а меня муж с собою взял. Видно, был у него на то умысел… Я тебя с собой захватила. Не удался набег наш, дали нам отпор здешние люди, многие полегли на месте, остальным убежать было только в пору… Я около мужа была с тобой на руках, торопить он начал меня, да вдруг как схватит тебя из моих рук, да и кинул тебя в сугроб, а меня обхватил поперёк тела, на лошадь свою взвалил, сам вскочил верхом, да и поскакал. Я не успела опомниться. Потом стала биться да рваться, он меня кулаками успокоил, без чувств я сделалась… Мы уже были далеко и вскоре перебрались за Каменный пояс в своё кочевье. Оказалось, что его без нас разорили и князька, моего первого мужа, твоего отца убили… Не у кого было заступы искать… Я и смирилася. Жила с ненавистным злодеем, много горя вынесла, оно-то меня и состарило… Наконец и на него карачун пришёл, убили его здесь в последний набег, а я в полон волею сдалась… Оно и на счастье — довелось мне встретить мою дочушку…

Мариула снова обвила руками шею Домаши и стала целовать её лицо. Девушка отвечала ей также нежными поцелуями.

— Матушка, матушка! — повторяла она.

— Говорила мне про тебя Антиповна, чуяло и тогда моё сердце, что ты и есть дочь моя, да ни разу я тебя путём не видала, а как сегодня вошла ты, посмотрела на тебя и тотчас признала. Похожа ты на меня, какою была я в девичестве.

— А о чём ты, матушка, когда я вошла, думала? Даже меня спервоначалу не заметила? — спросила Домаша.

— А о ком же, как не о тебе, моя доченька, пятнадцать лет всё о тебе думала, места не находила себе.

— Матушка!..

— Но теперь зато я счастлива! Дай наглядеться на тебя, ненаглядная.

Мариула положила обе руки на плечи девушки и стала с любовью вглядываться в её лицо.

— Не ходи ты замуж за немилого! — вдруг каким-то вдохновенным тоном начала она.