— Кто ты, девушка? — спросила цыганка мягким грудным голосом.

— Я Домаша, сенная девушка Ксении Яковлевны… Чай, слыхала о ней?

— Как не слыхать… Наша молодая хозяюшка.

— Она самая… Прислала она меня до тебя, тётушка.

— До меня?

— Да! В светлицу тебя она просит. Может, погадаешь ей…

— А откуда она доведалась, что гадать я умею?

— Да ведомо ей, что цыганка ты, а цыганки на гаданье горазды…

— Да ты, девушка, кажись, тоже цыганка?..

— Я? О том я не ведаю.

— Не ведаешь? — переспросила Мариула.

Голос её задрожал.

XIV

Мать и дочь

— Не ведаю! — повторила Домаша.

— Как же так? Кто же ты такая, девушка? Отец твой кто был, кто была мать?

Старая цыганка уже теперь в упор, пристально смотрела на девушку. Домаша стояла ни жива ни мертва под этим взглядом, но всё же тихо отвечала:

— Не знаю я ни отца ни матери.

— Не здешняя, значит?

— И того сказать не могу, в снегу я найдена, после набега кочевников.

— Когда это было? — вдруг вскочила Мариула с лавки и очутилась совсем близко перед Домашей, испуганно отшатнувшейся.

— Ты не бойся, девушка, я тебе зла не сделаю. Только скажи мне, бога ради, когда это было. Знать мне это беспременно надобно. Скажи!

В голосе Мариулы появились молящие нотки.

— Годов тому назад пятнадцать, — ответила Домаша.

— Пятнадцать годов, пятнадцать… Так… Так… — про себя забормотала старуха. — Выходит, что так. Да неужели?..

Глаза Мариулы наполнились слезами. Ничего не понимавшая Домаша, уже освоившись со старухой-цыганкой, смотрела на неё во все глаза с нескрываемым любопытством. «Что за притча! Что с ней такое деется? Уж не с ума ли пятит старая? — мелькало в её уме. — Уйти подобру-поздорову. Не ровен час…» И она снова попятилась к двери.

— Так приходи же, тётушка, в светлицу…

— Постой, постой! Остановись, девушка, куда спешишь? — остановила её Мариула.

— Ждёт меня Ксения Яковлевна…

— Не замай, подождёт. Скажи ты лучше, хотелось бы тебе видеть свою мать?

— Не знаю… Да и где же мне увидать её, как смогу узнать свою мать, коли она меня младенцем бросила?

— Может, люди сделать это её заставили…

— Невдомёк мне, к чему ты речь ведёшь, тётушка.

— А вот к чему, девушка… Расстегни-ка сорочку, покажи мне левое плечо своё…

И старуха протянула руку к шее Домаши.

«Кажись, и впрямь она с ума спятила!» — подумала девушка, но всё же спросила вслух:

— Зачем?

— А коли есть у тебя на плече родинка, чёрная с горошину… — начала было Мариула, но Домаша перебила её:

— Есть, тётушка, есть…

— А ты всё же покажи мне, родная.

В голосе старой цыганки послышались такие нежные, просительные ноты, что девушка невольно исполнила её просьбу, расстегнула ворот сорочки. На обнажённом темно-бронзовом круглом плечике действительно чернело родимое пятнышко величиной с горошину.

— Дочь моя! — вдруг кинулась ей на шею Мариула и стала покрывать обнажённое плечо Домаши нежными поцелуями.

— Дочь?! — дрожащим голосом повторила девушка.

— Да, ты дочь моя!

Домаша почувствовала, что на её плечо закапало что-то горячее. Это плакала Мариула.

— Матушка, ты плачешь? — воскликнула девушка.