— Пожалуй, что знает… Оттого я и мекаю, что не от скуки, а кто ни на есть зазнобил ему сердце молодецкое…

— Кому зазнобить-то здесь?..

— Уж того не ведаю.

— Некому! — решительно заключил спорщик.

Такие или подобные разговоры шли во всех рядах возвращающихся в посёлок казаков.

На строгановском дворе только утром узнали об уходе оставшейся половины новых поселенцев во главе с Ермаком Тимофеевичем. Куда они пошли? Зачем? Вернутся ли? Эти вопросы пока оставались без разрешения.

Строгановы, и дядя и племянники, были сильно встревожены, но ненадолго. Вскоре один из гонцов, разосланных в разные стороны, принёс известие, что Ермак с людьми возвращается в посёлок, что ночью готовилось нападение кочевников на усадьбу, им предупреждённое. Тут поняли значение и кучи хвороста, наваленного у острога, и брошенных тут же трута и кремня. И все ужаснулись. Опасность, если бы, пользуясь сном посельщиков, кочевникам удалось поджечь острог и произвести нападение на усадьбу, была бы несомненно велика. Кто знает, чем бы могло окончиться всё это.

В это утро к Семёну Иоаникиевичу явилась Антиповна, расстроенная и смущённая.

— Что случилось? — спросил старик.

— Беда, да и только, Семён Аникич. Я к твоей милости…

— Да что такое?.. С Аксюшей что-нибудь?

— Так точно, расхворалась совсем девушка, головы с изголовья не поднимает… Ума не приложу, что и делать…

— Травкой-то поила?

— Поила, батюшка, поила… Вчера цельный день ничего себе была, я ей сказки сказывала, потом с Домашей, почитай, до ночи она пробеседовала, а сегодня на поди… Совсем занедужилась.

— Деда-а-а, — протянул Семён Иоаникиевич, — придётся знахаря звать…

— А где же знахарь-то?

— Ермак хвастал, что знахарствует.

— Ермак?! — испуганно воскликнула Антиповна. — Разбойник он, батюшка, душегуб… Как же его допустить до голубушки нашей чистой?.. Ещё пуще сглазит. А уж я на него мекала…

— Что мекала?

— Да что сглазил он Ксюшеньку…

— Ты думаешь? — тревожно спросил Семён Иоаникиевич.

— Думала, батюшка, думала, неча и греха таить, думала…

— А теперь?

— Не хочу грех на душу брать, потому, кабы это у ней от сглазу было али от нечисти, — наговор бы помог али крест, но ни то ни другое не помогает. Так как же на человека клепать?.. Может, я и напраслину заводила.

— Видишь, сама, старая, сознаешься…

— Сознаюсь, батюшка, сознаюсь… Только всё же не след парня незнакомого подпускать к девушке.

— Да какой же он незнакомый? Почитай, два года живёт у нас, тихий, смирный, воды не замутит, коли ворог его сам не заденет…

— В тихом-то омуте они и водятся — недаром молвит пословица, — заметила Антиповна.

— И притом он при мне да при тебе поглядит хворую… Что с ней с того станется? Не откусит ничего у ней…

— Твоя хозяйская воля, Семён Аникич, а мне всё боязно…

— Чего боязно-то?

— Как бы совсем не испортил девку, не ровен час.

— Да чего же портить-то, коли сама говоришь, что головы от изголовья не поднимает…

— Не поднимает, батюшка, не поднимает…

— Чего же ждать-то ещё… Чтобы Богу душу отдала? — рассердился Строганов.

— И что ты, батюшка…

— То-то и оно-то… Поговорю я с ним, как вернётся он. Говорят, идёт назад, здорово задал нечисти…

— На том ему спасибо, доброму молодцу… — сказала Антиповна, знавшая уже о происшествиях истекшей ночи.