— Да. Один был подослан, остальные версты за две в лощине скрывались. Как только бы острог загорелся, они по этому знаку двинулись бы на усадьбу… Мне под ножом всё это татарин и рассказал… Мы его прикончили и двинулись на нехристей. Случай спас…

— Действительно, Божий перст…

— Никогда я не выхожу к ночи из избы, а тут что-то потянуло…

Ермак Тимофеевич, конечно, не сказал, что именно потянуло его в эту ночь к хоромам Строгановых.

— А где же ваша полонянка? — спросил Семён Иоаникиевич.

— Да в посёлке у нас пока.

— Пришли её во двор, место найдётся и работу дадим. Я прикажу…

— Это ладней будет, а то на что нам, в казацком быту, да баба, — сказал Ермак.

Наступило молчание. Ермак Тимофеевич приподнялся было с лавки, но Семён Иоаникиевич остановил его:

— Постой, Ермак Тимофеевич, дело у меня к тебе есть…

— Твой слуга, Семён Аникич… Что прикажешь?

— Просить тебя хочу.

— Это всё едино… Что такое?

— Да насчёт племянницы…

— Всё недужится?

— Совсем извелась девка… Ни Антиповна, ни я ума не приложим, что с нею приключилось.

— Огневица, может?

— Нет, не горит и зноба нет.

— Что же с ней?..

— Не знаем! Сегодня и не вставала с постели. Лежит…

— Слаба?

— Слабёхонька. Головы от изголовья поднять не под силу.

— Ишь как хворь-то осилила, — сказал Ермак Тимофеевич, с трудом удерживаясь скрыть готовую появиться на его губах улыбку.

— Извелась, совсем извелась девка.

— Жаль, жаль.

— Жалеть-то мало, а ты помоги, Ермак Тимофеевич.

— Поглядеть надо больную-то, — задумчиво произнёс он и с тревогой посмотрел на Семёна Иоаникиевича.

— Вестимо, незаглазно же пользовать… Можно и сейчас подойти к ней.

— Погоди, Семён Аникич, торопиться некуда.

— Так сам, чай, знаешь пословицу: поспешишь — людей насмешишь.

— Ну, как знаешь…

— Я пойду подумаю, травок отберу подходящих и через час приду сюда, тогда веди меня к больной. Да и её приготовить надо, а сразу-то испугается, может худо быть…

— Да она уже про то, что позову я тебя, ведает. Уж ты помоги, Ермак Тимофеевич. Век не забуду.

Старик Строганов встал и поклонился в ноги Ермаку Тимофеевичу. Тот вскочил:

— И что ты, Семён Аникич, кланяешься, себя утруждаешь! Я и без того рад помочь твоей беде, люблю тебя душой, люблю и почитаю вместо отца.

— На этом спасибо. И ты мне, молодец, полюбился.

— Благодарствую, Семён Аникич.

— Не на чем, от души говорю, от сердца.

— То-то и дорого… А пока прощенья просим.

Ермак Тимофеевич встал и низко поклонился Семёну Иоаникиевичу.

— Через час буду.

Ермак вышел из горницы Строганова. Голова его горела. Он нарочно сослался на необходимость подготовки для начала лечения девушки, которую исцелит — он понимал это — одно его присутствие. Но надо было отдалить минуту свидания, чтобы набраться для этого сил.

Ермак быстро дошёл до посёлка, прошёл его весь взад и вперёд, на ходу отдал приказание отвести полонённую казаками женщину во двор усадьбы и сдать на руки ключнице, вошёл в свою избу, вынул из укладки мешок с засохшей травой, взял один из таких пучков наудачу, сунул в чистый холщовый мешочек и положил в карман. Затем сел на лавку, посидел с полчаса и пошёл в строгановские хоромы.

XXI

В опочивальне

В горницу Строганова Ермак Тимофеевич вошёл спокойный, холодный, всецело вошедший в роль знахаря.