Ксения Яковлевна снова закрыла глаза. На лице у неё появилось выражение сладкой истомы, краска исчезла, но лёгкий румянец продолжал играть на щеках.

«Он был здесь рядом! Он будет и завтра!» — ликовала девушка. Она была почти счастлива.

Нянька не заметила всего этого. Она была занята другими мыслями. Поведение Ермака Тимофеевича у постели больной, поведение, в котором её зоркий глаз не заподозрил ничего, кроме внимательного отношения к делу, изменило её мнение о нём.

— Может, и впрямь клепала я на него, — думала старуха. — Уж повинюсь перед ним, как поставит он Ксюшеньку на ноги, да поможет ей в хвори…

Она развязала мешочек и стала рассматривать данную Ермаком траву.

— Травка-то незнакомая, верно, не здешняя… Невесть где он допрежь-то слонялся. Может, действительно знахарь, как и следствует…

Антиповна вышла из опочивальни, вызвала Домашу, чтобы та посидела с хозяюшкой, и пошла сама на кухню заваривать травку.

Домаша не заставила себе повторять приказание. Она сама так и рвалась в опочивальню Ксении Яковлевны, чтобы узнать поскорее о первом посещении Ермака Тимофеевича.

— Ну что? Как? — вскричала она в опочивальне, плотно притворив за собою дверь.

Ксения Яковлевна открыла глаза, приподнялась на постели при появлении своей подруги и союзницы и встретила её радостной улыбкой.

— Нечего и пытать тебя, вижу, что довольна. Но всё-таки как и что?

— Был, Домаша, был, вблизи я его рассмотрела. Вблизи он ещё пригожее.

— Ну? Говорил что?

— Где говорить! Дядя тут да нянька, так и впились в него глазами.

— Чует старая.

— Должно, чует.

— Но всё-таки что же он делал?

— До руки моей дотронулся, так тихо, нежно, ласково, я так и обомлела… Травку дал, напоить меня сегодня велел, встану, говорит, завтра… Понаведаться обещал.

— Когда?

— Завтра.

— Теперь зачастит…

— Как же быть-то мне? — спросила Ксения Яковлевна.

— Что как быть?..

— Встать завтра?

— Вестимо, встать…

Будто сразу прошло, чудодей, дескать… В доверие войдёт он и у Семёна Аникича, и у Антиповны, и вам посвободнее будет…

— Да коли я здорова-то буду, его сюда не пустят, — возразила девушка.

— Зачем здоровой быть?.. Ты и на ногах будешь, а всё же на хворь надо жалиться… Он и продолжит пользовать. На ноги-де поставил сразу, этак и хворь всю выгонит, исподволь-де и вызволит.

— Так, так, умница ты, Домаша.

— Нужда научит калачи есть…

— А что же дальше-то?.. — вдруг, как бы под впечатлением внезапно появившейся в её голове мысли, сказала Ксения Яковлевна.

— Ты это о чём?

— Дальше-то что, говорю?.. Ведь коли теперь чаще станем видеться — ещё труднее расставаться-то будет…

— Зачем расставаться?.. Может, улучите время, столкуетесь. А там и к дяде…

— Не согласится дядюшка, да и братец.

— Ну, как выбирать придётся им между твоей смертью или свадьбой, так небось и согласятся.

— Боязно говорить с ними будет…

— Ну уж это не без того. Надо смелой быть…

Ксения Яковлевна задумчиво молчала.

— А уж как он любит тебя, просто страсть. Инда весь дрожит, как говорит о тебе…

— Да что ты, Домаша…

— Говорила ведь я тебе… Я было его испытать хотела, заигрывать стала, так куда тебе… Как зыкнет на меня!

— Правда это?

— Правда истинная…

— Ах, Домаша, и он мил мне, так мил, что и сказать нельзя…

Щёки Ксении Яковлевны горели ярким румянцем, глаза блестели.