Ксения Яковлевна была бледна, и только эта бледность и указывала, что ей всё ещё недужится, что средство, данное Ермаком Тимофеевичем, ещё не совсем выгнало хворь.

Да этого нельзя было и требовать.

Слава богу, что хоть поставил на ноги.

— Ты это чего себя трудишь после болезни? — сказал Семён Иоаникиевич, поклонившись вставшим девушкам и подходя к Ксении Яковлевне.

— С добрым утром, дядя…

— И тебя тоже. Зачем, говорю, за работу-то села, трудишь себя после болезни?..

— Ничего, дядя, я теперь здорова, поработать захотелось…

— Ничего не болит?

— Нет, только сердце что-то ноет.

— Сердце… — повторил старик. — С чего бы это?

— Не ведаю я того, дядя.

— Ты скажи Ермаку-то Тимофеевичу о том… Он обещал после обеда зайти.

— Стыдно мне, дядя, — потупилась девушка.

— Что за стыдно?.. Ведь знахарь он, а знахарю, что попу на духу, всё надо сказывать… Ты скажи смотри.

Семён Иоаникиевич слегка потрепал племянницу по щеке и, обратившись к Антиповне, сказал:

— А ты, нянька, всё же не давай долго ей трудиться над работой. Пусть поболтает с девушками, позабавится…

— Слушаюсь… И сама долго не поработает. Пристанет, так и оставит.

Старик Строганов вышел из рукодельной. Антиповна заняла свой наблюдательный пост у окна. А Ксения Яковлевна снова села за пяльцы.

Антиповна, впрочем, оказалась права — она недолго поработала и, что-то шепнув Домаше, вышла из рукодельной в соседнюю комнату. Домаша тотчас последовала за ней, но через минуту снова появилась в рукодельной.

— Коли петь, девушки, хотите, так Ксения Яковлевна сказала, чтобы пели, только повеселей какую-нибудь песню…

— Как же без тебя, запевалы?.. — послышались голоса.

— И без меня обойдётесь, — засмеялась Домаша. — Груша будет запевалой, а меня ждёт Ксения Яковлевна. — И она кивнула головой на красивую полную, круглолицую, краснощёкую блондинку. — Запевай Груша…

— Запою. Отчего не запеть? — сказала та, улыбаясь.

Домаша ушла в соседнюю комнату, а через минуту рукодельная огласилась весёлым пением.

— Не могла бы я ноне петь там, — сказала Домаша, садясь на лавку рядом с Ксенией Яковлевной.

— Отчего?

— Скучно мне что-то…

— Это по Яшке…

— Может, и так… Нехорошо это…

— Почему нехорошо?

— Не стоит их брат, чтобы наша сестра по ним скучала… Невесть, может, где он путается…

— Навряд ли, не такой он парень… Хороший он, — заступилась Ксения Яковлевна.

— Влезешь в них, — со вздохом сказала Домаша. — Ну а тебе-то, Ксения Яковлевна, и подлинно полегчало?

— Ох, Домаша, уж не знаю, что и сказать.

— А что?

— Да так, больно мне всё боязно…

— Боязно… Чего же боязно… Вот тут как угодить человеку-то? Видеться хотела — увиделась, видеться будешь — боязно.

— Чует моё сердце, Домашенька, что-то недоброе…

— И что ты, Ксения Яковлевна! Всё, Бог даст, обладится. Коли вылечит он тебя, дядя в нём души не будет чаять… Ведь он и прошлую ночь всех нас спас от кочевников.

— Да что ты!..

— А ты и не ведаешь…

— Ничего не ведаю…

Домаша рассказала Ксении Яковлевне о предупреждённом Ермаком Тимофеевичем набеге кочевников.

— Вот какой он, Ермак-то твой, — заключила свой рассказ Домаша.

— Уж и мой! — вздохнула Ксения Яковлевна.