— Знаю я, знаю, кабы не видела я того, и помогать бы не стала, блажь-то девичью сейчас отличишь от любви настоящей-то…

— Ещё бы… Кабы блажь была, я бы разве так мучилась?..

— Хорошо понимаю я это. Сама я…

Домаша остановилась.

— Скучаешь по Яшке-то?..

— Не то чтобы очень, а пусто как-то, не с кем слово перемолвить.

— Видишь ли, а говоришь не любишь… Тоже любишь.

— Где он, шалый, путается? Давно бы возвратиться домой надо. Ужели он так зря в Москву продерёт за гостинцами да обновами?.. Не надо мне их, только бы сам цел ворочался, — не отвечая на вопрос, сказала Домаша.

В это время у двери послышался шорох. Ксения Яковлевна приняла прежнюю позу болящей.

Дверь отворилась, и в опочивальню вошла Антиповна.

XXII

Чудо

Чудо действительно свершилось.

Антиповна, раскаиваясь в своём недоверии к Ермаку Тимофеевичу, с точностью исполнила всё им предписанное.

Она заварила данную им траву, остудила отвар и заставила больную выпить целую кружку.

Наутро Ксения Яковлевна проснулась с возвращёнными силами, встала с постели и даже вышла в рукодельную. Нянька радовалась положительно диву.

— Ну и спасибо же Ермаку Тимофеевичу, — решила она и пошла с докладом к Семёну Иоаникиевичу.

Старик Строганов только что встал и вышел из своей опочивальни.

Увидав Антиповну, он поспешно спросил:

— Ну что с Аксюшей?

— Чудо, батюшка Семён Аникич, истинное чудо…

— А что?

— Встала, за пяльцами сидит…

— Ну!

— Верно, батюшка Семён Аникич, верно… Я и сама диву далась, как всё это вышло у него, как по писаному.

— Вот видишь, старая, а ты же на него вчера зверем смотрела, — заметил весело Семён Аникич.

— Виновата уж, батюшка, виновата… Клепала в мыслях на него, это истинно… Мекала даже, что он и сглазил у нас девушку, и даже о том Максиму Яковлевичу докладывала.

— Знаю, слышал… Ну а теперь что скажешь?..

— Да что сказать?.. Виновата, и весь теперь сказ…

— То-то же… Ермак-то — не парень, а золото. В прошлую ночь нас от лихих ворогов спас, а ноне Аксюшу на ноги поставил. Вот каков он!

— Это точно, батюшка Семён Аникич. Дай ему Бог за то здоровье… Пошли невесту хорошую…

— Невесту… Ну, кажись, о свадьбе он не думает, — засмеялся старик Строганов.

— Не век же ему бобылём жить… Может, и из наших девушек какая полюбится.

— Ты уж и сватать его норовишь!.. Положила, значит, гнев на милость…

— Да что же в том дурного, батюшка Семён Аникич? Это уж всё от Бога так устроено. И в писании сказано: оставит человек отца и матерь свою и прилепится к жене своей, и будет двое, а плоть едина… Скучно тоже, чай, молодцу жить одинокому, вот я к слову и молвила.

— Нет, Антиповна, не оженишь его. Он в лес норовит…

— Как в лес, батюшка Семён Аникич?

— Да так, сам говорит, волк он, а волка, чай, знаешь пословицу, как ни корми, он всё в лес глядит.

— Ахти, страсти какие…

— Вот видишь, а ты его уже сватать начала… Ну, пойдём, посмотрим на нашу лебёдушку.

В рукодельной кипела работа. Ксения Яковлевна сидела за своими пяльцами и усердно вышивала. Рядом с ней помещалась Домаша.

Ксения Яковлевна была бледна, и только эта бледность и указывала, что ей всё ещё недужится, что средство, данное Ермаком Тимофеевичем, ещё не совсем выгнало хворь.