Сильно билось сердце у Ермака Тимофеевича, когда он переступил порог первой комнаты, занятой рукодельной. Сенные девушки, сидевшие тихо за своими пяльцами, разом встали, почтительно поясным поклоном поклонились обоим. Они прошли рукодельную, следующую горницу и очутились у двери, ведущей в опочивальню. Семён Иоаникиевич тихонько постучался. Послышались шаги, и дверь отворила Антиповна. Увидав хозяина в сопровождении Ермака, старуха вздрогнула и попятилась, однако отворила настежь дверь и произнесла шёпотом:

— Милости просим, батюшка Семён Аникич.

— Что Аксюша? — также тихо спросил он.

— Всё так же, лежит, батюшка Семён Аникич, лежит…

Ксения Яковлевна действительно неподвижно лежала на своей постели. Голова её была откинута на подушки, толстая, круто заплетённая коса покоилась на высокой груди. Глаза были закрыты. Больная была одета в белоснежную ночную кофту с узкими длинными рукавами и высоким воротником. До половины груди она была закрыта розовым шёлковым стёганым на лёгкой вате одеялом. Она спала или притворялась спящей.

Ермаку потребовалась вся сила его самообладания, чтобы не броситься на колени перед этой лежавшей девушкой, которая для него была дороже жизни. Но он был в девичьей опочивальне только как знахарь. Он им и должен оставаться.

— Высвободи, нянюшка, руку больной, посмотреть мне надобно, есть ли жар или испарина…

— Ничего нет этого! — ответила Антиповна.

— Мне самому дознаться надобно, — сказал Ермак Тимофеевич.

— Говорю тебе, ни жару нет, ни испарины…

— Вынь ей руку-то, коли тебе сказывают, — вмешался в это препирательство Семён Иоаникиевич.

Старушка повиновалась. Она осторожно высвободила из-под одеяла левую руку девушки. Ксения Яковлевна открыла глаза.

Взгляд её упал на Ермака Тимофеевича. Бледное лицо её вдруг сделалось пурпурным. Эта яркая краска, залившая лицо девушки, много сказала Ермаку, а Семёном Иоаникиевичем и даже Антиповной была признана только за краску девичьей стыдливости.

— Девушка-то со стыда сгорела, приводят невесть кого прямо в опочивальню, — проворчала старуха, но ни старик Строганов, ни Ермак Тимофеевич не обратили внимания на эту воркотню — они едва ли её и слышали.

Ермак Тимофеевич осторожно коснулся руки девушки. Рука была мягкая, нежная, тёплая. Никаких болезненных признаков в ней заметно не было.

— Немочь девичья, — произнёс Ермак, — я так и смекнул и травки приготовил. На вот, возьми, нянюшка, заваришь крутым кипятком, пусть постоит на огне с час, остудишь потом и на ночь попоишь, сколько Ксения Яковлевна захочет. Не неволь, завтра же полегчает…

Он подал Антиповне вынутый им из кармана холщовый мешочек с пучком сухих трав. Та приняла его с некоторой нерешительностью, но всё-таки спросила:

— Давать, значит, тёпленьким?

— Да, чуть тёпленьким.

— Без всего?

— С медком можно, горьковата она на вкус-то будет. А теперь дадим спокой больной, завтра понаведаюсь…

И Ермак Тимофеевич, поклонившись Ксении Яковлевне низким поклоном, произнёс:

— Прощенья просим, здорова будь.

Он даже и не взглянул на неё и вышел. За ним и Семён Иоаникиевич, не забыв сказать Антиповне:

— Смотри, старая, сделай всё, как сказано…

В голосе старика прозвучали строгие ноты. Он хорошо понимал, что Антиповна противница лечения её питомицы Ермаком и чего доброго выкинет данную ей траву и заменит своей. Строгим приказанием он предупредил её.

— Всё будет сделано, как сказано, батюшка Семён Аникич, не сумлевайся. Может, и действительно поможет. Сама я измаялась, на неё глядючи.

Ксения Яковлевна снова закрыла глаза.