— Да как же-то, Семён Аникич, девушке!..

— И впрямь верно, — согласился старик Строганов. — Так за Бегбелием я пришлю людей, — переменил он разговор.

— Ладно, присылай.

Ермак Тимофеевич встал, простился с Семёном Иоаникиевичем и вышел из горницы.

«Обручат и к стороне… Оно лучше, вернее будет… А хитрит старик. Чует моё сердце», — мелькнуло в его голове, когда он вышел из хором и шёл по двору.

Он теперь уже не забыл, отойдя от хором и подходя к посёлку, посмотреть на окно светлицы Ксении Яковлевны, но на этот раз её в окне не было. Она была в рукодельной.

Ермак не ошибался: Семён Иоаникиевич действительно хитрил и хотел выиграть время. Брак племянницы с Ермаком Тимофеевичем не был ему по душе. Хотя он чувствовал, что дело зашло уже слишком далеко, что Ермак прав и не только полный разрыв с ним, но и разлука может губительно отразиться на здоровье его любимицы Аксюши.

Надоумленный Ермаком, он решил переговорить с нею в надежде убедить в необходимости похода для блага Ермака и обойтись без обручения, которое всё-таки его обязывало — оно уже являлось несомненно более серьёзным делом, чем простое согласие на брак.

Чтобы не откладывать в дальний ящик исполнение своего намерения, старик Строганов тотчас же по уходе Ермака Тимофеевича отправился в светлицу к племяннице. Ксения Яковлевна была, как мы уже говорили, в рукодельной, весёлая, оживлённая.

Увидев дядю, она бросилась радостно ему навстречу и крепко поцеловала руку. Тот нежно поцеловал её в лоб.

Он не видел её с того дня, когда с нею случился обморок. Рассерженный невозможностью разлучить её с Ермаком, он недоволен был и ею, а выразил это тем, что не ходил в светлицу целую неделю.

— А я, дядя, о тебе соскучилась, забыл ты совсем свою Аксюшу, — заговорила девушка.

— Забыл не забыл, — несколько сконфуженно ответил он, — а дел много скопилось…

— Ну вот теперь пришёл, так рада я.

— Пойдём к тебе, погуторим.

— Пойдём, дядя.

Они прошли в соседнюю с рукодельной комнату и сели на лавку.

— Ну, как здоровье твоё, Аксюша? — спросил после некоторой паузы старик Строганов.

— Теперь я совсем здорова. Только сердце и болит, — ответила Ксения Яковлевна.

— Ну, сердце-то не от хвори, а может, с чего другого…

Он пристально посмотрел на девушку. Та густо покраснела и молчала.

— Кажись, угадал. И отчего ты, девушка так скрытна со мной? Я, чай, тебе вместо отца. Мне бы первому надо всё выложить…

— Да что же выкладывать? — спросила она шёпотом, низко опустив голову.

— Будто уж и нечего?

Ответа на это не последовало.

— Стороной ведь узнал я, Аксюша, насчёт Ермака-то…

— Прости, дядя, — чуть слышно произнесла она.

— Чего тут прощать… Ты мне ответь лучше всё по истине…

— Что прикажешь, дядя?

— Люб он тебе?

— Люб.

— Да знаешь ли, кто он?

— Знаю, — скорее движением губ, нежели голосом отвечала девушка.

— Разбойник ведь он, душегуб…

— Был.

— Это верно, что был… Только ведь и за прошлое тоже отвечать приходится. У самого царя он в подозрении, а здесь скрывается. В Москве-то его ведь петля ждёт.

Ксения Яковлевна побледнела. Старик испугался.

— Оно, конечно, до Москвы отсюда не видать… Далеко. А всё же лучше было бы ему заслужить у царя, чем ни на есть, чтобы он его помиловал…

— Не пойму я что-то, — заметила девушка.

— В поход ему надо идти, вот что…

— В поход! — вскрикнула Ксения Яковлевна.