— Не пойму я что-то, Ксюшенька, какие ты речи ведёшь странные… То, что дядюшка согласен на твою свадьбу с Ермаком, то, что ты в поход с ним просишься… Опомнись, касаточка, может, не по себе тебе? Голова, может, болит?

— Да нет же, няня, я говорю только правду. Уж давно я люблю его… Оттого мне и недужилось. Как стал он ходить, мне и полегчало, а не от его снадобья.

— Это ты оставь, снадобье пользительное. Не тебе одной, а и другим помогло, — остановила её старуха.

— Может быть. Только мне полегчало от того, что я увидела его, моего желанного…

— Стыдись! Что говоришь, девушка!

— Что мне стыдиться, няня? Дядя хочет обручить нас.

Антиповна молчала. Она поняла, что её питомица говорит серьёзно, что это не бред её больного воображения, что сватовство Ермака совершившийся факт, что Семён Иоаникиевич действительно дал своё согласие. «Из ума выжил старый!» — мысленно она пустила по его адресу.

— Не дело ты, девушка, затеяла, — сказала она после продолжительной паузы.

— То есть как это?..

— Да так… Какая же тебе пара Ермак Тимофеевич?.. Красавице этакой, богачке. Да и что скажет братец Максим Яковлевич?..

— Он согласился ещё раньше дяди. Ермак сказал о том…

— Ишь ты, все как сговорились. Но ведь в том твоя воля, девушка?

— Известно, моя.

— Так чего же ты петлю-то на шею себе захлёстываешь?

— Что ты, няня!

— Давно я твоя няня, — с сердцем сказала старуха. — Оттого-то и режу тебе в глаза правду-матку. Никто тебе не скажет того, что я скажу. Так и знай, а теперь слушай…

— Слушаю, няня.

— Ермак человек вольный. Какой он муж? Волк он.

— Как волк? Что ты, няня!

— Известно, волк, так и Семён Аникич надысь сказал, что волк он.

— К чему же он это?

— А к тому, что хотела я ему сватать какую ни на есть из твоих сенных девушек, да и брякнула о том Семёну Аникичу, а он мне в ответ: Ермака-де оженить нельзя, так как он волк, сам говорил мне. Как его ни корми, он всё в лес глядит.

— Но дядя не знал того…

— Чего он не знал?

— Что он любит меня…

— Знал ли он про то или нет — не ведаю, только вот его сказ какой был.

— От меня он в лес не захочет…

— Всё, Ксюшенька, до поры до времени. Мужик-то полюбит скоро, да не споро.

— Он говорит, что никогда никого не любил…

— Язык-то без костей.

— Я верю ему.

— Эх ты, простота! Долго ли провести тебя и вывести… А всё я, старая дура, виновата.

— В чём же?

— А в том, что не соблюла тебя. На Домашу негодную положилася. Смерть не люблю-де этого Ермака, — в уши она мне нашёптывала. А это она мне глаза отводила, вас покрываючи. Уж подлинно и на старуху бывает проруха. Подожди, задам я ей ужо…

— Ты, няня, на неё не гневайся, ведь это она для меня старалась.

— Уж и постаралася…

— А так было бы лучше, когда бы умерла я?.. — с упрёком сказала Ксения Яковлевна.

— Уж не знаю, Ксенюшка, что и сказать тебе… Может, и лучше бы…

— Так-то ты меня любишь?.