— Ноне я переменил свои мысли, — со вздохом заговорил Семён Иоаникиевич, — согласен я на брак их только после того, как получит он царское прощение. Как, Никита?

— Что же я?.. Я тоже согласен. Мне Ермак нравится, душевный парень, да ещё коли Аксинья без него изводится, это тоже надо в расчёт принять. Как тут иначе поступишь?.. — отвечал Никита Григорьевич.

— Поэтому-то и я уж согласился… И даже сказал ей о том… — заметил старик Строганов.

— Что ж, она обрадовалась? — почти в один голос спросили оба племянника.

— Куда тебе! Ревёт белугой…

— С чего же?

— Говорю ей толком, что надо-де Ермаку заслужить царское прощение, а для этого надумал он в поход идти со своими людьми за Каменный пояс, воевать сибирские земли… Так зачем уходить…

— Вот оно что! — заметил Никита Григорьевич.

— Отпусти, говорит, меня с ним в поход, да и только… Я её и так и сяк уговаривать… Ничего не помогает, стоит на своём, упёрлась, как норовистая лошадь! Я даже плюнул… Надумал послать к ней Ермака её от дури пользовать, может, вызволит. Да и с ним я сегодня беседовал… В поход он идёт с радостью, только просит обручить перед походом. Ему я сказал, что подумаю да посоветуюсь, а этой шалой уже на свой риск и страх обещал. Только и это не подействовало. Так вот, как вы, братья её, решите?

— Я согласен. Обручить так обручить. У меня есть какое-то предчувствие, что царь простит его. Ну а если… Обручение не брак, — сказал Максим Яковлевич.

— И Ермак говорит то же самое. Заслужу, говорит, царю или не вернусь домой и найду себе там могилу. Слово дал…

— Ермаку верить можно, — заметил Максим Яковлевич.

— В ты что скажешь, Никитушка? — обратился Семён Иоаникиевич к Никите Григорьевичу.

— По мне тоже, отчего не обручить, обоих успокоить… Коли полюбили они друг друга, дело, значит, решённое, не перерешать стать, — ответил тот.

— Так я так и буду поступать. Пошлю Ермака уговаривать её… Обручим на днях, а там пусть в поход собирается, а мы царю напишем челобитную. Правильно?

— Правильно, — ответили оба племянника.

На том и порешили. Семён Иоаникиевич сразу повеселел. Его всегда беспокоило дело, пока оно ещё не обдумано, не решено. А тут всё шло, как было намечено. Проводив племянников, Семён Иоаникиевич послал на Ермаком Тимофеевичем, решив вместе с ним посмотреть заключённого Бегбелия да, кстати, и потолковать об Аксюше, об обручении.

Ермак не заставил себя ждать.

Несмотря на то что его застали в задушевной беседе с его другом Иваном Кольцо, которому он открывал своё сердце и, кстати, свои замыслы о скором походе за Каменный пояс, Ермак Тимофеевич тотчас же приоделся и отправился в строгановские хоромы.

Семён Иоаникиевич его встретил почти радостно:

— Пойдём, Ермак Тимофеевич, поглазеем на нашего пленника… Бегбелия-то пристроили…

Они вышли из хором и направились, минуя кладовые, в которых хранились и военные припасы, к дальнему углу хором, завернули за угол и очутились у железной двери, запертой громадным висячим замком. Это и был каземат, в котором сидел пленный мурза Бегбелий.

— Входить к нему нечего, мы посмотрим в оконце, — сказал старик Строганов.

Они подошли к находившемуся недалеко от двери окну, заделанному крепкой и частой железной решёткой. Каземат представлял собой просторную горницу с койкой, лавкой и столом. За столом сидел пленный мурза, облокотившись и положив голову на руки. О чём он думал? О постигшей ли его неудаче, о просторе ли родных степей, а быть может, и об осиротевшей семье, жене и детях?

Ермак вспомнил, что и он так часто сидел у себя в избе, думая о Ксении, и в сердце его закралась жалость к этому дикому кочевнику, но всё же человеку.