— Не кручинься, моя милая. Приедет он, скоро приедет… — говорила она.

— Да я и не кручинюсь. Мне что?.. Захотел погулять и гуляй вдосталь. Нужда мне в нём велика, подумаешь!.. — с напускным раздражением говорила Домаша.

— Ты мне глаза не отводи, ведь видела я сегодня, что сталось с тобой, как я сдуру вспомнила о нём, — взволнованно сказала Ксения Яковлевна. — И чем я заслужила, что ты от меня скрытничаешь, когда я всю душу перед тобой выкладываю…

— Ох, Ксения Яковлевна! — воскликнула Домаша. — Не перед тобою я скрытничаю, а перед собой…

В голосе её слышались слёзы.

— Как так?

— Да так… Самой перед собой скрыть хочется, что любила я его, недостойного.

— Чем же он недостойный?

— Любит, видно, меня мало, коли пропал и не возвращается… Ведь надумил его Ермак Тимофеевич, чтобы он отъехал немного да и вернулся бы, а он, поди ж ты, кажись, попусту в Москву норовит попасть… Точно нужда гонит.

— Посмотреть на Москву любопытно. Может, никогда не придётся, — заметила молодая Строганова.

— Кабы любил по-настоящему, ничего бы, окромя меня, любопытно не было.

— Ишь ты какая… А вот Ермак меня любит, а в поход идёт. Я было тоже плакать задумала, да не велел он, я и перестала…

— Особое это дело, Ксения Яковлевна.

— Чем же особое?

— В поход он перво-наперво неволею идёт, а второе — он ратный человек, в поход ходить — его служба. А Яшка что? На печи здесь сидел да на балалайке потрынкивал, вот и вся его служба.

— Он тоже не по воле поехал, а послали его, — возразила Ксения Яковлевна.

— Кабы вёз он в Москву грамотку, то слова не сказала бы, а то ведь понесло его туда с пустыми руками. Вот что обидно… Кажись, кабы умер он, не так мне было бы больно.

— Что ты, девушка, говоришь несуразное!

— Поистине, Ксения Яковлевна, знала бы, что любит он… Не ворочается скоро не по своей воле, а ранен или убит лихими людьми… Всю жизнь бы по нём прогоревала бы, на мужика-то бы ни на одного не взглянула, а всё было бы легче сердцу моему девичьему, чем знать, что он попусту прохлаждается, себя прогуливает, а обо мне, видно, и думушки нет в его пустой башке.

— Что это ты, девушка? Не накликай на самом деле на его голову.

— Говорю, легче было бы мне, легче… — каким-то болезненным стоном вырвалось у Домаши.

— А может быть, он поехал в Москву для тебя же…

— Для меня?

— Тебе за обновами да гостинцами.

— Велика мне нужда в его обновах да гостинцах… Швырну их ему в глаза бесстыжие, — с сердцем отвечала Домаша.

Но разговор этот всё же несколько успокоил её.

Весть о предстоящем обручении Ермака Тимофеевича с Ксенией Яковлевной быстро облетела не только усадьбу Строгановых, но и оба посёлка, прошла даже до самых далёких заводов, и, как это ни странно, никто по этому поводу, как говорится, не дался диву. Имя Ермака было окружено для всех таким ореолом молодечества, которое для простых людей русских вполне заменяло благородство происхождения.

— Бояре-то царские лиходеи и захребетники, а Ермак вольный ратный человек, молодец во всех статьях… Чем же он не жених любой девушке? — рассуждали люди и радовались на завидную парочку.

— Лиха беда обабиться. Пропадёт молодец для ратного дела… Какой уж он атаман, коли с женой на пуховиках будет нежиться! — ворчали его старые товарищи по привольной жизни на Волге.

— Это кого как… Ермака не обабишь, — слышались возражения.