— Поняла…

— А со мной в поход, кабы и женой моей была, идти нельзя. Какой уж поход с бабами… Мало ли ратных людей в поход идёт, а невесты и жёны их дома сидят, молятся за них… Твоя чистая молитва девичья лучше всякой помощи, всегда будет со мной и от всякой опасности меня вызволит. Будешь молиться обо мне?

— Буду… — дрожащими губами произнесла девушка.

— Вот ты и опять плачешь, Ксения Яковлевна, надрываешь моё сердце молодецкое. Каково мне видеть-то это?.. Зачем так огорчать меня?.. — заметил Ермак.

— Я не плачу, — сквозь слёзы улыбнулась Ксения Яковлевна.

— Вскорости мы с тобой обручимся. Значит, ты, моя невеста наречённая, весёлая должна быть и радостная. Прикажи своим сенным девушкам песни петь весёлые, свадебные, величать тебя и меня прикажи… А ты слёзы лить задумала, точно хочешь, чтобы надо мною беда приключилась.

— Что ты, что ты, Ермак Тимофеевич, — испуганно сказала девушка.

— А если не хочешь, так вытри слёзы, чтобы их не было…

Ксения Яковлевна быстро вытерла глаза рукавом сорочки.

— Так-то лучше… Вернётся Ермак твой из похода, заслужив прощение, весело отпразднуем свадебку и заживём мы с тобой, моя ласточка, родным на радость, себе на удовольствие.

Ксения Яковлевна жадно слушала эти слова. На лице её играла уже действительно радостная улыбка.

Ермак Тимофеевич и на этот раз оказался знахарем.

«Поди ж ты, а я что ни говорил, как в стену горох», — думал Семён Иоаникиевич.

IX

Обручение

Со следующего дня светлица Ксении Яковлевны Строгановой стала действительно оглашаться свадебными песнями. Запевалой была Домаша. Она была так довольна тем, что исполнилось заветное желание её молодой хозяюшки и подруги, что забыла своё личное горе, щемящую сердце тоску в разлуке со своим милым. Кроме того, она сознавала, что была не последней спицей в колеснице в деле сватовства Ермака Тимофеевича. Это льстило её самолюбию, она гордилась этим. Уж на что зорка Антиповна, а она, Домаша, провела её.

Девушка была довольна собой, счастлива счастьем Ксении Яковлевны и заливалась соловьём в девичьей. Даже Антиповна, всё ещё дувшаяся на всех вообще и на «негодяйку Домашку» в частности, заслушивалась оглашавшими рукодельную песнями:

Эта песня, которую так любила слушать Ксения Яковлевна по несколько раз в день, пелась её сенными девушками, сменяясь другой.

Лились звуки и других свадебных и подблюдных песен, и мастерицы были петь их сенные девушки молодой Строгановой.

— Эх, Якова нет с балалайкой, — заметила как-то раз Ксения Яковлевна, наклонившись к уху Домаши. — Как раз бы кстати…

Домаша вдруг оборвалась на взятой ею ноте, губы её дрогнули, на глазах блеснули слёзы. Пение на мгновение смолкло, но это мгновение показалось для молодой Строгановой целой вечностью. Она спохватилась и поняла, что задела неосторожно за больное место сердца своей любимицы. Но та, впрочем, пересилила себя, только с укоризной взглянула на Ксению Яковлевну. «Ты счастлива, так думай же о несчастии других!» — казалось, говорил этот укоризненный взгляд.

— Прости меня, Домаша! — виновато прошептала Ксения Яковлевна.

Девушка вместо ответа как-то особенно залихватски завела новую песню:

Но Ксения Яковлевна не успокоилась таким напускным весельем Домаши. Она поняла хорошо, что пережила подруга от её опрометчивого слова.