Ее доверие к нему, привязанность этой старой женщины, вырванной из родной земли и заброшенной в чужие края, сломили Мартина; он утратил все свое пьяное самодовольство и в унынии, чувствуя, как снова ложится на плечи тяжесть жизни, вздохнул: нет, ничего не случилось, но он забыл сказать Маделине кое-что и… он п-п-просит извинения за поздний звонок, но нельзя ли ему поговорить сейчас же с Мад.

Маделина заворковала:

— Марти, дорогой, в чем дело? Ничего, надеюсь, не случилось? Дорогой, вы же только что были здесь.

— Послушайте, д-дорогая. Забыл вам сказать. У меня… у меня в Зените есть большой друг, с которым я хочу вас познакомить…

— Кто он такой?

— Завтра увидите. Послушайте, я хочу съездить с вами в Зенит, чтоб вы встретились… встретились за завтраком. Я думаю, — добавил он с тяжеловесной игривостью, — я думаю задать вам шикарный завтрак в Гранде!..

— Ах, как мило!

— …Так вот, давайте встретимся у пригородного в одиннадцать сорок, в Колледж-сквере. Можете?

Неотчетливое:

— Ах, я бы рада, но… у меня в одиннадцать семинар, я б не хотела его пропустить, и я обещала Мэй Гармон походить с нею по магазинам — она ищет туфли к розовому крепдешиновому платью, но чтоб годились и для улицы, и мы предполагали позавтракать, может быть, в Колледж-Караван-сарае, и я собственно собиралась пойти в кино с нею или с кем-нибудь еще… мама говорит, что новый фильм об Аляске просто шик, она смотрела его сегодня, и я думала сходить на него, пока не сняли, хотя, по совести, мне следовало бы вернуться прямо домой, сесть заниматься и никуда вообще не ходить…

— Маделина, послушайте! Это важно. Вы мне не верите? Поедете вы или нет?

— Да нет, конечно, я вам верю, дорогой. Хорошо, я постараюсь быть. В одиннадцать сорок?

— Да.

— В Колледж-сквере? Или у книжной лавки Блутмана?

— В Колледж-сквере!

Ее нежное «я вам верю» и неохотное «постараюсь» спорили в ушах Мартина, когда он, выбравшись из душной будки, возвращался к Клифу.

— Ну, какая стряслась беда? — гадал Клиф. — Жена скончалась? Или Гиганты победили в девятом туре? Наш ночной герой глядит трупом в прозекторской. Барни! Подбавьте ему клубничной водички, живо! Послушайте, доктор, не вызвать ли врача?

— Ох, заткнись ты! — вот и все, что Мартин нашелся сказать, да и то не очень убежденно. До своих переговоров по телефону он искрился весельем; он хвалил искусство Клифа в игре на бильярде и называл Барни «старым cimex lectularius», но теперь, пока верный Клиф хлопотал над ним, он сидел, погруженный в раздумье, и только раз (при новой вспышке довольства собой) пробурчал:

— Если бы ты знал, какие свалились на меня напасти, в какую собачью передрягу я попал, ты бы сам загрустил.

Клиф встревожился.

— Слушай ты, старый хрыч. Если ты залез в долги, я как-нибудь наскребу монету. Или ты… зашел слишком далеко с Маделиной?

— Отстань! Вечно ты с грязными мыслями. Я недостоин прикоснуться к руке Маделины. Я смотрю на нее только с уважением.

— Черта с два — уважение! Но раз ты говоришь, значит так. Уф! Хотел бы я хоть что-нибудь сделать для тебя. Ну, выпей еще стакан! Барни! Живо!

Несколько стаканов накалили Мартина до состояния туманной беспечности, и Клиф заботливо потащил его домой, после того как он изъявил желание вступить в бой с тремя плечистыми филологами второго курса. Но наутро у него отчаянно болела голова и он помнил только одно — что ему предстоит встретиться за завтраком с Леорой и Маделиной.