Анна вздрогнула и слегка отшатнулась от него.

– Ты сумасшедший?

– Отчасти, Анна.

– Заранее поздравляем, – сказал Филипченко. – Иметь таких людей рядом, я говорю о вашей будущей жене и о Владимире Евгеньевиче, – это, поверьте мне, счастье.

– А вы, значит, тоже стихами пробавляетесь? – Есенин говорил нарочито упрощённо, чтобы не выказывать своего восхищения и поэтами и поэзией.

– Пробавляюсь, – в тон ему ответил Иван Гурьевич. – Желаете слушать?

– Я сам люблю читать стихи и люблю их слушать.

– Тогда извольте садиться...

На дворе распоряжалась непогода, ветер как бы с разбегу налетал на здание, надавливал на окно, по стеклу стекали струйки дождя. А на столе тоненько выводил свою извечную мелодию самовар, одаривая людей уютом и спокойствием, располагая их к дружеским беседам и стихам.

Иван Филиппенко, высокий, худощавый, с крупными тёмными глазами, с впалой грудью человек, видимо немало перенёсший на своём недолгом веку, оглядев слушателей, произнёс заглавие:

– «С работы».

Голосом жарким, накалённым страстью стал торопливо читать:

Гуляющих дам, кавалеров каскады,

Свадебный поезд, кортеж погребальный,

Кортеж триумфальный, –

Стой!

И не движься, пока не пройдёт толпа за толпой,

Близ вас, мимо вас в глухие концы.

Вы все, кто имеет дворцы,

Небоскрёбы, особняки,

Магазины, заводы и рудники,

У кого от безделья мигрень,

Посторонитесь, рабочий идёт!

Уступите асфальты, к фундаментам станьте,

Дайте дорогу ему, современному Данте,

Пробывшему день

В мытарствах мук, по Кругам Испытанья, как Тот!

Есенин, слушая, думал о том, что каждый поэт пишет о пережитом, о выстраданном им самим. Чем глубже страдания, тем сильнее звучит крик ненависти, тем выше гражданственная значимость каждого слова. Это не слезливые и покорные жалобы на свою судьбу, какие во множестве встречаются в произведениях поэтов самоучек. Это яростный протест и угроза.

А поэт кидал тяжёлые слова, и казалось, они пробивали стены и летели в пространство, в лица извечных врагов.

– Эти стихи были напечатаны в газете «Правда», – сказала Анна. – Я их читала. Они произвели на меня большое впечатление. Сильные стихи.

– Спасибо, девушка! – Филипченко, ещё не остывший от возбуждения, сжал локоть Анны. – Только живые нуждаются в поощрении – мёртвым похвала не нужна, они совершили всё, что им было положено, и оставили по себе память. Живым надлежит продолжать их дела, живые жаждут поддержки. Каждый из нас жаждет её, чтобы говорить слова, накалённые страстью докрасна, чтобы выражать исступлённую до беспамятства любовь и чтобы гнев был испепеляюще жарок! Иначе мы не свалим врагов своих, не завоюем любви ближних. Революция не терпит равнодушных.

Есенин, держа в ладонях стакан с горячим чаем, сидел неподвижно и слушал, и всё сказанное Филипченко казалось ему значительным и веским, особенно после замечания Анны, что эти стихи печатались в «Правде». «Должно быть, приятно публиковаться в газете, да ещё в какой – в революционной, большевистской», – подумал он и тут же вспомнил просьбу Бонч Бруевича написать что нибудь «социальное». А почему бы и нет? Он обязательно это сделает...

– Теперь читайте вы, – пригласил Филипченко, обращаясь ко всем, и смущённо улыбнулся. – Поглядим, на что вы годны, молодые.

Есенин понял: перевес в возрасте на пять шесть лет, увидевшие свет стихи уже давали Филипченко право вести себя как старшему. Колоколов поглядел на Василия Наседкина:

– Начинай ты.