Проводив, как ему смешно подумалось, свою будущую тёщу, Есенин пошёл по снежному первопутку за хлебом. Когда времени бывало в обрез, он ходил в ближнюю булочную, но там частенько торговали чёрствыми булками; нынче он пошёл в дальнюю булочную – там то никогда не переводился свежий, мягкий хлеб. Снегопад прекратился, ноги ступали по горностаево белому снегу. Прохожих на улице было мало. Но на самом краю небольшой площади была различима толпа: какое то уличное происшествие.

Подойдя поближе, Есенин рассмотрел торговца в полушубке, женщин в тёплых платках, дьячка, извозчика, лошадь которого стояла поодаль, несколько шустрых мальчишек, барыньку в плюшевой ротонде, городового. Слышались отдельные суждения:

– Бешеный волк. Его, наверное, охотники прихлопнули, а шкуру снять опасаются – вдруг зараза...

– Наверное, людей успел покусать.

– Хвостище то, гляди ка, трубой.

Есенин усмехнулся: оправдалась болтовня Марфы Ильиничны о бешеном волке.

Он пробрался поближе. Мёртвый волк – серый, с желтоватыми подпалинами – лежал на снегу, шагах в десяти от тротуара. Убитый зверь застыл с ощеренными клыками, и было похоже, что он испустил дух со звериной жутковатой улыбкой.

Есенин нагнулся к волчьей морде и вдруг увидел стёртую шерсть на шее – явственные следы ошейника.

– Не волк это, – уверенно сказал Есенин. – Волки, да ещё и бешеные, в ошейниках не щеголяют. Овчарка это. Тот, кто подстрелил её, наверное, снял ошейник – видите, шерсть на шее стёрта. Тесноватый был ошейник.

Кругом разочарованно заахали и заохали – жаль было расстаться с легендой о бешеном волке.

Толпа нестройно загомонила, и вдруг Есенин почувствовал, что кто то запускает руку в левый карман его пальтеца. Он вспомнил, что в кармане последняя до получки трёшница, и молниеносно поймал вора за руку, что называется, с поличным. Чья то рука успела нащупать трёшницу и смять её.

Он глянул сверху вниз и увидел, что покушался на его трёшницу парнишка лет двенадцати тринадцати, курносый, со смышлёными, таящими удивление и страх серыми глазами. Это был, по видимому, недавно начавший практику карманник, так называемый щипач.

Цепко сжав мальчишечью руку вместе с зеленоватой кредиткой, Есенин молча повёл с собою курносого. Тот покорно, не пытаясь вырываться, пошёл за ним. Шагах в двадцати от толпы воришка деловито осведомился:

– В участок?

Есенин хотел ответить отрицательно, но передумал: пусть пока казнится, это ему будет уроком. До дальней булочной они вдвоём дошли молча, и, глядя на них издали, можно было подумать, что это идут братья – старший и младший.

В булочной Сергей, не выпуская мальчишку и только высвободив свою трёшницу, купил четыре свежие, ещё тёплые, французские булки. Выйдя из булочной, Есенин спросил мальчугана:

– Давно воруешь?

– Нет, дяденька, третий раз, и вот засыпался.

– Отец есть?

– Нет. Помер.

– А мать?

– Мать – сторожиха в школе.

– Знает она, что ты по чужим карманам шаришь?

– Что вы, дяденька. Узнает – выпорет отцовским ремнём.

– Ну вот что, щипач неудачник! Забирай на выбор две булки и бросай своё грязное дело. Поймают – самосудом бока наломают, а то и в участок сдадут. Бери булки и – сверкай пятками.

Ошеломлённый воришка несмело взял две булки и, буркнув что то вроде «спасибо», бросился наутёк. Есенин грустно посмотрел ему вслед и заторопился домой – скоро надо было идти в корректорскую.

Нечего было и думать, что Анна заглянет к нему после работы сегодня.

Не зашла она и назавтра, и послезавтра. Его тянуло к ней, он тосковал, но на работе сдерживал себя, опасаясь показаться сентиментальным или того хуже – навязчивым.