Она долго ждала этого предложения, но не предполагала, что в устах поэта оно прозвучит так буднично и скупо.

– Праздника нет, Серёжа.

Он промолчал, угрюмо шагая сбоку, глядя на пламенеющий закат.

– Ты всё взвесил, в будущее заглянул? Поженимся навек, или это у тебя от временных неудач? От одиночества, чтобы кто то был рядом?

– Ты моё отношение к тебе знаешь, оно неизменно. – Он, обычно мягкий, сказал это с несвойственной ему суровостью, точно смиряясь с необходимостью. – Венчаться не станем, поживём так первое время, привыкнем друг к другу.

– Я тоже против венчания. Без афиширования скромнее. Отец твой знает об этом? Он, кажется, настроен против меня.

– Сегодня скажу ему. А что до настроения – это его личное дело, нас оно не должно касаться...

Проводив Анну, Есенин в трамвае добрался до своего переулка и, не заходя к себе, спустился в «молодцовскую». Отец куда то собирался, на нём была новая рубашка с галстуком, тёмный жилет, на ногах новые штиблеты – сыновний подарок, лицо гладко выбритое, чистое, усы игриво подкручены – жених!

– Папаша, мне надо сказать тебе несколько слов.

Александр Никитич пододвинулся к столу, сел, кивком приглашая сына на другую табуретку. Есенин облокотился на стол, чуть подавшись вперёд:

– Папа, мы решили пожениться.

– Кто это – мы?

– Я и Анна.

Александр Никитич строго свёл брови, глубокая морщина рассекла лоб, молчал долго и хмуро. Есенин предупредил его торопливо, не давая времени на возражения:

– Я знаю, ты будешь против, но мне отступать нельзя.

– Напрасно так думаешь. Всё как раз наоборот. Анюта девица стоящая, умная, рассудительная, такая тебе и нужна, Сергей, другая с твоим непутёвым характером не совладает, а эта сладит. Сам знаешь, нрав у тебя, как порох...

– Спасибо, папа, – прошептал удивлённый Есенин. Отец попытался встать, сочтя разговор оконченным, но раздумал.

– Не пристало, сынок, ютиться вдвоём в такой тесной комнатёнке. Я присмотрю другую, неподалёку где нибудь. Под венец Анюту поведёшь?

– Нет, поживём пока так...

Александр Никитич тронул согнутым большим пальцем усы, отметил с горьким сожалением:

– Что же, хорошего ждать от такой женитьбы не придётся. Ну ладно, поживём – увидим.

Он подошёл к своей койке, не торопясь надел выходной пиджак, пальто, картуз с высокой тульёй и, мотнув головой поджидавшему его приятелю, вышел из общежития. Есенин посидел некоторое время за длинным столом один, размышляя о предстоящем. Затем, устало поднявшись, побрёл к себе, как тяжкую ношу неся безразличие. «Отец веселее меня живёт, – подумал он. – Редкий вечер засидится дома. Друзей не оберёшься».

Александр Никитич, как и пообещал, снял для молодых две комнатки во Втором Павловском переулке, в доме номер три, каменном, крытом железом, большеоконном. В новом жилище и отметили гражданский брак Сергея Александровича Есенина и Анны Романовны Изрядновой. Собрались долго ждавшие этого события работники корректорской, приехали Олимпиада Гавриловна и Дмитрий Ларионович Крыловы, забрёл как бы ненароком Иннокентий Кочегаров, мрачный, опухший, с мешками под глазами, с красными прожилками на белках глаз, волосы со снежной проседью взлохмачены.

– Разлетелся я на старую квартиру – никого, переехал, дескать, в другое место. Я скорым шагом сюда, а у вас, оказывается, свадебное торжество. У меня, знаете, особый нюх на застолье с выпивкой. – И шепнул Александру Никитичу: – Поднесите скорее, душа горит...

Отец не поскупился, и стол удался на славу – обильный, действительно свадебный. Посредине, над бутылками и яствами, высилась фигурная ваза с пламенно красными гвоздиками: цветы привезли Крыловы.