– Есенин, читайте! Мы тебя не отпустим! Читай ещё!

И он читал – до изнеможения, до хрипоты. Когда он, обессиленный безоглядным душевным подъёмом, сошёл с трибуны, его тотчас окружили студенты, какая то девица, раскрасневшаяся, пылкая, растолкав всех, налетела на Есенина, обхватила его шею и восторженно поцеловала в губы:

– Милый! Дорогой ты мой!

Потом взяла за волосы, запрокинув его лицо, вгляделась в него и унеслась, расталкивая толпу. Есенин почувствовал у сердца колкий и сладкий холодок – это робко прикоснулась к нему перстами вечности слава...

Возвращался домой один, шёл по улицам пьяный без капли вина, чуть покачиваясь от усталости; зыбко покруживалась голова. Дома Анна к его приходу накрыла стол для ужина; днём побывал отец, прибрался, истопил печи. Встретив мужа, Анна спросила:

– Как прошло выступление? Что ты читал?

– Жалко, что тебя не было. Так меня ещё никогда и нигде не принимали...

Смирный, он сидел, зажав в коленях ладони, и тихо улыбался, словно теплилась, озаряя темь, восковая свеча. Но Анна знала: заноза, что сидит в нём, саднит и саднит душу, и однажды покой этот полетит к чёрту и разыграется русская стихия, которой он восхищался, как грозой с молниями, с грохотом грома и с ливнями, как бешеной скачкой одичалых конских табунов в лугах, как скрежетом ломаемых в ледоход сине зелёных панцирных глыб, возвещающих о половодье.

После ужина они вымыли посуду, убрали её – Есенин любил чистоту и порядок – и легли спать. Они долго говорили о поэзии и о том, какое место в ней каждый поэт занимает.

– А какое место ты отводишь себе? – затаённо, с оттенком шутки спросила она.

– Самое скромное, – живо откликнулся он и добавил: – Пока что...

Анна отозвалась приглушённым, горловым смехом, открылась щёлочка между передними зубами.

– Вот именно – «пока что»... Я знаю, к чему ты готовишь себя – ветер славы уже надувает твои тугие, выгнутые паруса.

– Что то он слабо надувает. – Есенин лежал с закрытыми глазами, и чудились ему неоглядные горизонты, а на них легендарные корабли, и ветер с мужской силой и нежностью шевелит полотна выпуклых парусов. – Ветер пока что дует не в мою сторону.

– Что ты страдаешь, Серёжа? Ведь тебе только девятнадцать. – Анна глядела на его лицо, такое любимое, неповторимое, и почему то жаль его было до слёз, словно предугадывалась неизбежная утрата его.

– Мне девятнадцать, а душе моей перевалило за сорок. – В словах его и в самом деле звучала сорокалетняя зрелость.

Анна верила: случалось встретиться с его взглядом, выражавшим немальчишескую мудрость и отчаяние от пережитого, и её охватывал беспричинный страх, – он изнашивал себя на её глазах.

В середине мая в большевистской газете «Путь правды» было напечатано стихотворение Есенина «Кузнец». Это сыграло немалую роль в его поэтической судьбе. Воскресенский принёс газету к Есенину домой. Был он, как всегда по весне, в старой студенческой тужурке нараспашку, под ней свежая сатиновая косоворотка, очки поблескивали каким то особым светом – он был нескрываемо рад за Есенина.

– Вот вам, Сергей Александрович, – он прошуршал газетой над головой. – Напечатан на одной странице с Демьяном Бедным. И вообще, выступить в центральном органе большевистской партии немалая честь для вас. Ваши стихи прочитает Ленин. И одобрит.

Руки Есенина чуть подрагивали, когда он держал перед глазами свежую, пахнущую типографской краской газету.