Нежный шёлк выводит храброго героя,

Тот герой отважный – принц её души.

Он лежит сражённый в жаркой схватке боя,

И в узорах крови смяты камыши.

Кончены рисунки. Лампа догорает.

Девушка склонилась. Помутился взор.

Девушка тоскует. Девушка рыдает.

За окошком полночь чертит свой узор.

Траурные косы тучи разметали,

В пряди тонких локон впуталась луна.

В трепетном мерцанье, в белом покрывале

Девушка, как призрак,

Плачет у окна.

Получив одобрение Анны, Сергей решил:

– Если военный цензор зарежет мою поэму «Галки», то я предложу в первый номер «Друга народа» «Узоры».

В семь часов утра Есенин пошёл в типографию Чернышёва Кобелькова и, ссылаясь на семейные обстоятельства, уволился.

Редакция журнала «Друг народа» временно приютилась в помещении журнала «Доброе утро». Есенин стал работать секретарём. С тревогой и сомнениями была послана в набор рукопись есенинской поэмы «Галки».

– Бог не выдаст, свинья не съест, – невесело пошутил при этом Кошкаров Заревой, имея в виду военного цензора.

«Засылка в набор ещё ничего не значит, – грустно думал Есенин. – Цензор читает тексты уже в оттисках. Вот тогда то и надо быть готовым к беде».

Беда не заставила себя долго ждать. Военная цензура известила редакцию журнала «Друг народа», что публикация поэмы Есенина «Галки» запрещена.

Есенин кинулся в типографию. Седоусый метранпаж, кашлянув в кулак, вполголоса сказал ему:

– Опоздали вы, Сергей Александрович. Вчера после обеда приходили к нам два полицейских чина с какой то казённой бумагой. Рукопись вашей поэмы «Галки» конфисковали, а типографский набор приказали в их присутствии рассыпать. Что поделаешь? Рассыпали. Пропали труды наборщиков. Время то ныне военное. Ушки, значит, держи на макушке. За нарушения судят дюже строго.

Есенин вернулся из типографии побледневшим, с калёными от ярости глазами. В набор срочно послали «Узоры».

Целые дни и часть вечеров Есенин стал пропадать в редакции «Друга народа». Работы у него как у секретаря редакции было невпроворот.

Домой приходил Сергей усталым – работа выматывала куда больше, чем, бывало, в корректорской. Там хотя бы было спокойно, а в редакции – споры, стычки, разногласия. Да и военная цензура, державшая антивоенный журнал на особом попечении, как говаривал Деев Хомяковский, играла на нервах, как на гуслях.

Когда «Узоры» были уже набраны в типографии, Анна вечером спросила Сергея:

– Неужели твоя поэма «Галки» так и не увидит свет?

Есенин нервно взъерошил волосы.

– На Москве свет клином не сошёлся. Завтра же пошлю «Галок» в Петроград.

Ему вдруг вспомнился один дружеский разговор со студентом университета Шанявского, молодым поэтом Митей Семёновским, – об этом разговоре не знала Анна. Тогда они – Сергей и Дмитрий – шли по солнечной Тверской улице. Блестели лужи, неслись мимо них извозчики лихачи, и Семёновский спросил:

– Скажи, Серёжа, о чём ты мечтаешь?

– О Петрограде, – живо отозвался Есенин, застенчиво улыбнулся и вдруг какой то молодой, задорной звонкостью проскандировал: – «В столице шум, гремят витии, идёт словесная война, а там, во глубине России – там вековая тишина...» – И добавил убеждённо: – Пойми, Митя, что златоглавая и белокаменная Москва – это провинция, глубина России. Литература творится там, на Неве, в столице.

Семёновский пристально посмотрел на Есенина.

– И когда думаешь двинуть в Петроград?

– Перезимую здесь, а весной уеду.